Мне нужно было помочь тебе, а вместо этого я заставлял тебя поступать вопреки велениям твоего сердца, а оно было у тебя таким щедрым и великодушным, что в твоей душе всегда находилось место для всех — будь они даже отпетые негодяи. Ты была такой невинной и нежной…
Мейсон вдруг в отчаянии помотал головой и улыбнулся. Это была печальная улыбка. Это была улыбка человека, стоящего на краю могилы и спрашивающего: «А что, разве жизнь уже кончилась? Так скоро?»
Это была улыбка ребенка, впервые увидевшего море и спрашивающего: «Это и есть море? Такое пустое?»
Это была очень красивая и очень скорбная улыбка. Она исчезла с его лица столь же внезапно, как и появилась.
— После того, что я сделал, меня могут посадить в тюрьму. Но что мне осталось? Что мне теперь делать здесь, на свободе? Может быть, это и к лучшему…
Знаешь, что говорят многие в этом городе? Они говорят, что я могу сделать все, что угодно. В конце концов, я еще молод и могу начать все сначала. Я могу встретить новых женщин, найти жену. Людям не свойственно всю жизнь любить одного человека и всегда быть верным ему — так они говорят.
Говорят, что мы любим многих — матерей и дочерей, отцов и сыновей, мужей и жен, любовников и любовниц. Они говорят, что я еще встречу кого‑нибудь — если не в этом, то в следующем году, если не сегодня, то завтра.
Но для меня существовала и существуешь только ты, ты — единственная, Мэри…
Мейсон снова почувствовал, как на глаза его наворачиваются слезы. В полумраке он не замечал, как покраснели его глаза и припухли губы.
Он сидел наедине с самим собой, не замечая, как в темноте его большая любовь отделяет его от настоящего.
— Что такое любовь? — дрожащим голосом проговорил он. — Ты можешь ответить мне, Мэри? Нет?.. В Тогда я попробую сам сказать об этом.
Любовь — это одинокая вещь, такая одинокая, как красивый камешек, который ты нечаянно найдешь на пляже и потом носишь в кармане брюк, тех, что редко надеваешь. Но он лежит там, и ты знаешь об этом… Он может быть с тобой всю жизнь — от рождения, до смерти. Ты и об этом знаешь. Любовь слепа, как обточенный водой камень, и одинока, как пустынный пляж. И ты знаешь об этом тоже. Мейсон снова замолчал.
— Знаешь, Мэри, что самое ужасное? — продолжил он через некоторое время. — Самое ужасное — это сны, которые меня преследуют. Я не могу спать, меня постоянно мучают какие‑то кошмары.
Эти сны будто душат меня. А, знаешь, если тебя разбудил посреди ночи внезапно привидевшийся тебе ужасный сон, то просыпаешься мгновенно, будто тебя швырнули на пол с постели. Последний раз мне снилась женщина с волосами не то рыжими, не то каштановыми, которые, обрамляли ее лицо, звучали, как песня. На ее лице блуждала улыбка. Эта улыбка как бы парила в пространстве и осталась даже после того, как сама женщина исчезла.