Автор
В новогоднюю ночь ты будешь сидеть за книгой "Сбежать от Питбуля и Булочки", где в забытых комнатах и полном хаосе тебя ждут неожиданные приключения. Встретишь там ребёнка без мамы, её тонкое дитя и коварных мстителей, готовящих злодейские планы.
— Но расстроилась ты обнадеживающе. Хорошо…
Закрывает глаза.
— Что — ""хорошо""?! — замахиваюсь в эмоциях в поиске — куда бы ему врезать.
Но бить его никуда нельзя. Он и так ""битый"". Поэтому, опять глажу. Ладно уж…
— Есть надежда, что чувства мои взаимны, — не открывая глаз, протягивает мне колечко.
Ныряю в него пальчиком. В груди немного расслабляется.
— Дурак… — сетую я на всё сразу, обнимая, ложусь обратно на плечо.
— Это бесспорно. Но иногда иначе никак.
— Что теперь будет?
— Разберёмся.
Маша, настороженно поглядывая на отключившегося Лобова, говорит по телефону.
— Дядь Лёша, ну Вы же всё можете… Вы же практически Великий Гудвин! Нет, мозги Мише не надо, — закатывает она глаза. — Вы же хотели громко на пенсию уйти, ну куда уж громче — прокурорское расследование как там?…
— Должностных преступлений руководства МВД, — подсказывает ей Медведев.
— Я не кровожадная! Просто он человек плохой. А у оперов все материалы собраны. Богдан Максимович собрал. Там… Сколько? — шёпотом к Мише.
— Четыре дела, — подсказывает тот.
— Много, короче! — продолжает Маша. — Я? А что я не человек? Он Мишу несправедливо с должности снял. Теперь вот — Богдана Максимовича… А Богдан Максимович — герой. Он на войне был! У Айдарова уже целое расследование по всем эпизодам. Только подпишите ""сверху"" они сами всё дальше сделают! Ну, пожалуйста!.. — совершенно по-детски упрашивает она. — Что Вам стоит? Это же дело хорошее, справедливое… А я сына Алексеем назову!
— Запрещённый приём, — смеются тихо опера.
И, видимо, он срабатывает, Маша начинает улыбаться.
— Я трубочку Мише передам, ладно?
Миша забирает телефон, уходит в кабинет.
Мне интуитивно становится спокойнее за Богдана. Обняв его за шею, нацеловываю в бритый висок.
— Я тебя люблю… — пьянея от признания шепчу ему в ухо.
Он прижимает мою ладонь к губам.
И мы так и сидим. На старой обшарпанной дорожке в длинном коридоре. Рядом с нами толпа народу, пятно крови. И стонущий Лобов.
Врачи со Скорой, закрепив сломанную челюсть, поднимают Лобова на носилки.
— Как он так?
— Поскользнулся… Лестница бетонная… И вот, — не моргнув глазом повторяю я за Мишей, незаметно накрывая кистью разбитый кулак Богдана.
Он тихо шипит.
— Больно?!
— Везде вообще… — мучительно хмурится он.
В порыве эмоций целую его бледную скулу, щеку, колючую челюсть.
— Вставай, Касьянов, — протягивает ему огромную свою руку Миша. — Хватит симулировать. Болезные так кувалдами не машут.
Тянет его вверх.
