В мире Костромина работа стала последней связью с миром раньше, чем наступает чернота забвения и гнетущего теневого уюта, где лишь воспоминания о былой радости зажигают фонарь в сердце. Время, как некий коварный худиловец, превратило жизнь Юрия в мрачную гробницу, но светлый штрих — воспоминание о счастье — всегда вспыхивает, освещая путь домой....
– Нечего преодолевать, – хрипел обессиленно Костромин, – все, что можно было, я уже преодолел.
– Ты не знаешь ни себя, ни своих возможностей, – ровным тоном произнес просветленный.
И сделал шаг вперед, неожиданно оказавшись рядом с Костроминым, присел и заглянул ему в глаза.
Сил не было даже на то, чтобы удивиться тому, что Тон заговорил на русском языке, но Юрий начал переворачиваться на бок, непроизвольно застонав, не заметив скатившуюся по щеке слезу, шлепнувшуюся каплей расплавленного свинца на ладонь, которой он опирался на пол.
Пока Костромин ковырялся на своей постели, пытаясь встать на четвереньки, продышался от приступа накатившей слабости, поднял одну ногу, оперся на нее, снова подышал, действуя на силе воле, мате и еще на чем-то непостижимом, заставляя себя двигаться, а затем как-то все же поднялся, Тон стоял рядом и наблюдал за его мучениями.
Когда Костромин распрямился, тот, одной рукой прижимая к себе что-то замотанное в ткань, другой махнул гостю, призывая следовать за собой, и вышел из пещеры.
Костромин опустил голову и посмотрел на носки на своих ногах. Так, вариантов нет – обувь ему не надеть! Куртку, кстати, тоже! А на улице совершенно определенно мороз. И он двинулся следом за Тоном – наплевать! Помереть все же лучше, чем корячиться над той дыркой в муках!
Ну, про муки это он погорячился, как выяснилось.
В промокших носках на босу ногу, непонятно каким чудом еще двигаясь, Юрий шел, видя впереди только спину Тона, совершенно не понимая, что делает и как вообще передвигается.
Он не ощущал холода, в какой-то момент его мутное сознание словно отделилось от тела, и он перестал что-то чувствовать. Много раз он оскальзывался на невидимых под снегом каменных валунах, падал, один раз приложился лбом об камень настолько сильно, что рассек кожу и побежала кровь. И каждый раз Тон стоял возле него и повторял ровным голосом без эмоций:
– Вставай, – дожидался, пока Юрий, ковыряясь, как жук-навозник, кое-как поднимался, и давал новое распоряжение: – Идем.
И он шел. Наверное, так шли на расстрел российские мужики во все войны, сохраняя последнее достоинство и волю, принимая свою судьбу, но не кланяясь ей.
По крайней мере, в какой-то момент Костромину показалось, что он идет именно на смерть. А раз так, то надо все же держаться, – и он шел, делая то, что велел ему с самого начала Тон, – преодолевая себя.
