В мире Костромина работа стала последней связью с миром раньше, чем наступает чернота забвения и гнетущего теневого уюта, где лишь воспоминания о былой радости зажигают фонарь в сердце. Время, как некий коварный худиловец, превратило жизнь Юрия в мрачную гробницу, но светлый штрих — воспоминание о счастье — всегда вспыхивает, освещая путь домой....
Кряхтя и постанывая, в несколько приемов, Юрий как-то уломал свое тело, опустив его неловко задницей на снег, даже не пытаясь изобразить гибкость ног, сел и оперся спиной на выступ скалы.
– Рассказывай, – мягким жестом руки предложил ему отшельник.
– Что? – спросил Юрий. – Про свою жизнь? Про то, что случилось?
Брат Тон кивнул почти величественно.
Костромин заглянул в его серые улыбчивые глаза и стал рассказывать. Понятное дело по-русски, не особо понимая смысл в этом рассказе, совершенно недоступном его собеседнику – переводить-то некому.
Почему-то он начал свое повествование с самого начала, с того момента, когда они встретились с Варюхой. Рассказывал сбивчиво, ломко как-то, перескакивая с одного события на другое, но постепенно втянулся, слова полились плавно, и он уже посмеивался и улыбался, вспоминая Варюхины шутки и курьезные моменты из их жизни, и не заметил, что говорит все более красочно, увлекаясь…
Через какое-то время Юрий настолько погрузился в свой рассказ, что перешел в некое странное, какое-то трансовое, что ли, состояние, словно выключившись из реальности и полностью погрузившись в то, о чем повествовал, и он говорил, говорил, откуда-то издалека слыша свой голос…
А когда очнулся, то на горы уже опускался вечер, солнце почти полностью спряталось за дальней горой, посылая последние алые лучи перед расставанием.
Костромин припух от такого фокуса, посмотрел шалым взглядом на невозмутимо сидящего все в той же позе Тона, подвинулся к родничку, сложив ковшиком ладони, жадно попил воды, набирая несколько раз, стараясь не обращать внимания на резкую болезненную ломоту в зубах от холода, и даже провел мокрой ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя.
Тон поднялся и жестом велел гостю следовать за ним.
Зайдя в пещеру, он указал Костромину на его «лежку», а сам занялся разведением огня в очажке и что-то там делал минут десять, Юрию было не видно за его спиной. Но отшельник скоро развернулся, подошел к нему и снова протянул кружку с каким-то напитком.
Костромин выпил и, повинуясь руководящему жесту хозяина, вытянулся на спальнике, укрылся сверху одеялом и своей курткой.
И как-то поплыл, поплыл… И только перед самым сном вдруг подумал, что сегодня ничего не ел.
Это был последний спокойный и можно с уверенностью сказать – прекрасный день. И ночь.
На следующее утро для Костромина начался личный индивидуальный ад. Бесконечный, как и положено по всем канонам.
