В мире Костромина работа стала последней связью с миром раньше, чем наступает чернота забвения и гнетущего теневого уюта, где лишь воспоминания о былой радости зажигают фонарь в сердце. Время, как некий коварный худиловец, превратило жизнь Юрия в мрачную гробницу, но светлый штрих — воспоминание о счастье — всегда вспыхивает, освещая путь домой....
Направление к развитию тебе дано, мастера и источники знаний указаны, путь свой ты определил четко и не нуждаешься более в моем присмотре. Но тебе позволено сохранить память о своем пребывании здесь, обо всем, о чем ты узнал и что смог постичь за это время. И обо мне, – чуть склонив голову, объявил свою волю Тон.
А может, и не свою волю. Сие, как говорится, неизвестно.
– Но ты не сможешь рассказать об этом, – продолжил просветленный.
Костромин понимал, что «не сможешь рассказать», в данном случае было прямым указанием: то есть на всех уровнях и физическом в том числе, если он даже захочет что-то рассказать и откроет рот для этой цели, то не сможет произнести ни одного слова или начнет нести какую-нибудь чепуху, не имеющую никакого отношения к его пребыванию у отшельника.
– Никому и никогда? – уточнил Юрий.
– Когда-нибудь возможно, – подумав, ответил Тон. – Может, своему сыну, если тот изберет путь к просветлению, или другому человеку, но далеко не все, ты и сам понимаешь.
– Благодарю тебя, Великий Мастер, Просветленный Тон, – в глубоком уважении склонился Юрий перед отшельником, – за великую честь, оказанную мне, и возможность хоть малым краешком приобщиться к Великим знаниям и встать на путь.
– Для того чтобы связаться со мной, тебе не требуется проделывать столь длинное путешествие. Достаточно позвать, – усмехнулся Тон и хитро заметил: – Придет время, и ты получишь ответы на все свои вопросы и на тот, который все это время так будоражил твое воображение. Кто знает, может, тогда нам и удастся встретиться.
– Благодарю тебя, – сложив ладони вместе, снова поклонился Костромин.
И, ясно почувствовав, что его время пребывания здесь полностью вышло, развернулся и ушел вниз по тропе.
"Он знал, что если бы он вдруг захотел вернуться, что-то сказать или спросить Тона, то, скорее всего, не нашел бы ни тропы, ведущей к пещере, по которой бегал каждый день, ни пещеру, ни озеро и уж тем более не увидел бы самого Тона. Вот так.
Он шел, даже не шел, а бежал неспешно, размеренно и улыбался, вспоминая их разговор.
