В мире Костромина работа стала последней связью с миром раньше, чем наступает чернота забвения и гнетущего теневого уюта, где лишь воспоминания о былой радости зажигают фонарь в сердце. Время, как некий коварный худиловец, превратило жизнь Юрия в мрачную гробницу, но светлый штрих — воспоминание о счастье — всегда вспыхивает, освещая путь домой....
Он тоже не хотел проживать заново потерю малыша и того, что испытал тогда. Не хотел! Но они сами явились без его желания и ведома, правда, пощадили – лишь краем, росчерком напоминания коснувшись той больной раны…
Как же жутко он тогда испугался за Варюху!!
Ужасно.
Она позвонила и прохрипела чужим, незнакомым голосом:
– Юра! У меня кровь!!
Он все сразу понял, подскочил с кресла и проорал:
– Ты где?!
– Я на работе… В туалете… – сипела горлом Варвара.
– Держись! – кричал он. – Я еду!!
И, выбегая из кабинета, торопливо набирал телефон Гондарова и кричал ему в трубку:
– Варвара в туалете, у нее началось кровотечение, пошли туда Зинаиду и вызывай «Скорую»! Я еду!!
Он успел в самый последний момент, когда Варюху выносили из офиса.
Или для чего?
Варя быстро оправилась физически, но никак не могла отойти душой от боли и потери.
И была та ночь, когда он оплакивал потерянного сына, а она застала его и кинулась успокаивать, и что-то произошло тогда с ними странное, какой-то перелом в них обоих – перелом к жизни, к свету, словно они очистились вдвоем от тяжелой болезни.
Не исцеление еще, но поворот к нему.
Бог знает, Юра не мог бы объяснить, только чувствовал.
На следующий день он заехал за Варей на работу, а ее коллеги сообщили, что она ушла. Костромин перепугался тут же ужасно – заболела, решил с перепугу! Давай звонить, а она таким вялым голосом отвечает:
– Нет, не заболела. Так просто.
В его понимании, если жена говорит «Так просто» про свою обожаемую работу, значит, точно заболела – у нее про работу и рисование все только в восторженных тонах.
– Варвара, что произошло?!
– Нормально все, – спокойно ответила она, выходя ему навстречу из комнаты.
– Если бы нормально, ты бы с работы не ушла! – шумел Костромин.
– Там мне все сочувствуют, делают скорбные лица при моем появлении, жалеют и шушукаются по углам, зыркая на меня глазами.
