Теперь мы сидим в его кабинете — воздух здесь становится еще более плотным и напряженным, словно скрещенная моль и гриб гельминтозный. Я уставилась в пол, как всегда, когда чувствую себя потерянной или оскорбленной. Доктор Харгрейв любит заполнять паузы — он умеет это делать так искусfully, что лучше просто дать ему говорить всё самому....
Может, я что-то пропустила, пока вела свои расследования? Может, сейчас проходят какие-нибудь большие спортивные соревнования и все сидят дома и смотрят телевизор? Мимо проехал фургончик с мороженым, но окошко у него было закрыто шторкой, а колокольчик не звенел.
Я пыталась понять, что происходит, войти в рабочий режим, но перед моим внутренним взором всё крутились и крутились эти два слова, будто загорался предупреждающий знак:
Слишком тихо!
Я шла по лужайке по направлению к дому и тут увидела двоих. Один из них, тот, что в рабочем комбинезоне, был мой папа.
Будет жаль, если ты останешься круглой сиротой, правда?
Живот скрутило, словно кто-то завязал в нём узел.
Будет жаль, если ты останешься круглой сиротой, правда?
Я была уже близко и слышала, что они кричат друг на друга.
Будет жаль, если ты останешься круглой сиротой, правда?
Лёгким движением, от которого у меня на секунду остановилось сердце, человек в чёрном вскочил на сиденье, завёл мотоцикл и унёсся прочь, выпустив из-под колёс фонтан сухих земляных комьев. Папа что-то крикнул ему вслед, но за рёвом мотора его слов не было слышно.
– Папа, с тобой всё в порядке? – крикнула я и бросилась его обнимать.
– Конечно… Агата, что ты тут делаешь?
– Он не сделал тебе больно? – Я отступила на шаг, вглядываясь в папино лицо.
– Больно? Конечно, нет. Я просто сказал ему, что нельзя ездить по парку на мотоцикле. Смотри, он мне все лужайки перепахал. И вообще, не заговаривай мне зубы. Звонил твой директор. Он сказал, что тебя сегодня не было ни на одном уроке. Кажется, он сказал, что это побег.
Вот чёрт!
Я так испугалась за папу, что совсем забыла: вообще-то мне не стоило встречаться с ним по дороге домой.
– Э-э, ну… Я как раз хотела тебе всё объяснить, – поспешила его успокоить я.
Папа и раньше меня распекал, но никогда так, как сегодня. Ужасно, когда тебя отчитывают прилюдно, на глазах у идущих мимо собачников. К тому времени, как он закончил свою гневную речь и отправил меня домой, у меня горели щёки. Я поплелась в коттедж, усталая и несчастная.