В темном лесу над затаившимисью рекой, яркий свет фонарей создает мерцающие полосы на мутной воде. Илья слушал басовитое гудение голоса в наушниках, и снова пошли за окнами поля и перелески — нищие деревеньки, где бело-красный шлагбаум терпеливая очередь: две легковушки, "Газель" и самая последняя — лошадь с подводой. Этот рассказ описывает мир, полный неожиданностей и тайны, где судьбы людей переплетаются в самых незаметных местах....
– Или вы этот? Как его? Натюрмортщик? Натюрморты пишете?
– Натюрмортов я не пишу, – признался Илья и вилкой прикоснулся к огнедышащему омлету. Есть его было жалко.
В дверях зальцы произошло движение, кто-то провозгласил торжественно и даже отчасти празднично:
– Друзья мои!
Все завтракающие оглянулись. На пороге стояла невысокая худая замученная женщина со стянутыми в пучок гладкими волосами и в очках. Она изо всех сил улыбалась.
– Друзья! Доброе утро! Мы очень рады, что к нам присоединился ещё один гость! Здравствуйте, – она приложила руку к сердцу и поклонилась Илье.
И она исчезла так же внезапно, как и появилась. По лестнице протопали её резиновые боты.
Весёлая девушка тихонько рассмеялась ей вслед, поднялась, засовывая телефон в карман, и потянула своего соседа:
– Ванюш, мы же пойдём в музей? Давай, давай, вставай!.
– Подожди, я ещё один пост лайкну.
Джентльмен аккуратно сложил газету и пробормотал:
– Вот как тут откажешь? Нужно идти!
И деловито зашагал к выходу. Лохматый человек в болотном свитере поплёлся за ним следом. А дама в углу подняла глаза, оглядела зал и опять принялась читать. Теперь она читала какие-то бумаги, по виду похожие на договоры, планшет валялся на соседнем стуле.
Илья с удовольствием ел омлет.
– А вы чего? Не пойдёте феномены изучать?
Деваха в дредах качалась на стуле и ковыряла во рту зубочисткой.
– Я ещё не решил.
– Да, – согласилась деваха. – Неохота. Всем неохота!.. Но все пойдут. И знаете почему?
– Почему?
– Потому что притворяются.
Илья вопросительно смотрел на неё. Профессор Субботин отлично умел задавать своим студентам вопросы, не говоря ни слова. Эти безмолвные вопросы были гораздо труднее тех, что он произносил вслух.
