В этом драматическом произведении описывается невероятное путешествие одного парня по стране, забравшего его в неволю. В пути он управляет всеми делами и встречами, скрываясь от множества задач, чтобы встретиться с своей любимой — женой, которую он несет на руках уже год, словно время было на одну ночь....
Куда мне сладкое? — отшучивалась я, а сама чуть не плакала.
Под шум дождя очень ясно вспоминалась Кристина и ее последние слова. Три недели я не думала о них. Ругала себя за то, что так скупо попрощалась с Никитой. А сейчас обрывки фраз сами всплывали в памяти.
Особенно слова о ребенке.
Сыну Никиты было уже семь месяцев. Маленький человечек. Жизнеспособный. Почти сформировавшийся. У него наверняка уже была своя комната, горы игрушек, нарядные комбинезончики и смешные пинетки на маленькие ножки.
Еще у него было имя и много места в сердце моего любимого мужчины.
Что бы Кристина ни говорила об Алине, ребенок был частью Никиты. Плоть от плоти. Но я о нем никогда не слышала. Алина оставила на пальце Никиты белесый след о себе — от кольца. А ребенок — внешне ничего. Только внутри, куда у меня пока не было доступа.
«А будет ли он?» — этот вопрос душил как петля. Мешал дышать. лДумать о хорошем. Сегодня почему-то особенно.
Может, из-за ватрушки, которая пахла слишком по-домашнему.
Может, из-за дождя, которому хотелось подыграть — пустить собственные соленые ручьи.
Может, потому что Никита впервые не звонил.
Ни утром, ни в обед, ни вечером. И не отвечал на мои звонки.
Не хотелось думать, что мне все показалось и наши сумасшедшие поцелуи на островах и в Москве были лишь временным помутнением рассудка.
Сейчас, чтобы не сойти с ума от страха, хватило бы от Никиты и одного слова. «Привет», «устал», «перезвоню» — что угодно. Но телефон молчал, а в зеркале отражалось непонятно что.
Огромный мешковатый свитер под горло.
Не девочка. Не женщина. Что-то так...
Никогда не жалела себя. Отучилась еще в детдоме. А теперь было жалко.
До слез... те уже текли ручьем. До всхлипа... они сами рвались из груди.
До галлюцинации в виде теплых ладоней, скользящих по моим рукам, и горячих губ, целующих в щеку.
До признания, которое уже три недели мечтала услышать:
— Я так устал.
* * *Радость затапливала меня медленно. Три недели ожидания сделали больше, чем десять лет до этого.
Я не верила глазам. Не верила ощущениям.
Цеплялась за тоску, с которой уже срослась за последние дни. Не хотела ничего понимать и слышать.
— Злишься на меня?
Сильные руки прижали к широкой груди, и в ноздри ударил аромат дождя, хвои и еще чего-то... пыльного, далекого.
— Тебя нет. Я тебя выдумала, потому что слишком сильно соскучилась.
