Автор
В комнате, заполненной искусственным мраком, все глаза устремлены на императора. Несмотря на светлое время суток, лишь кое-где отсвечивают факелы и фонарики, создавая непроглядную тьму вокруг Императора. Акена возмущенно прерывается: "Почему так рано?"
И с делала она это так ласково, как матушка, встречающая маленького, чумазого сына, вернувшего с победой из дворовой потасовки.
И горы дрогнули. Они отряхнулись от спячки, пошатнули камнями и потянулись к солнцу.
Облака, спускавшиеся по ним, окрасились в алый и золотой. Из мертвенного бледного савана они превратились в уютные шарфы широких корон величественных, но таких близких гор.
А лес у подножия. Стоило только лучам солнца, будто золотому одеялу, упасть не верхушки крон, ка лес ожил. Он скинул с себя оковы тьмы и, окрашиваясь в зеленый, потянулся к свету.
Запели птицы.
Вода, журчащая в ручьях, гремящая в водопадах и тихонько шепчущая в озерах, вдруг заблестела всеми цветами радуги. Гребешки на волнах россыпью драгоценных камней поднялись в воздух.
А сам воздух… ветер, до этого чужой и холодный, потеплел и разомлел под ласками солнца.
Он обдувал израненное тело Хаджара. Жался к нему роднее, чем все те, кто когда-то грел Хаджара.
Солнце одинаково светило на всех.
Не удивительно, что на Земле из солнца сделали бога. Как тысячи лет назад солнце рисовали н стенах пещер и молились ему, так и на излете двадцать первого века, когда оборвалась его жизнь — жизнь калеки, они рисовали очеловеченные солнце на иконах и продолжали ему молиться.
По щекам Хаджара падали крупные слезы.
Сколько лет, сколько километров, сколько жизней, сколько сражений прошло с тех пор, как Хаджар последний раз ронял слезы.
Горькие, они были удивительно теплыми. Согретыми лучами солнца. Единственного, кто пытался утешить Хаджара на его смертном одре.
Сказать — “все хорошо, все будет хорошо”.
Ведь это все, что нужно человеку. Что нужно ему, чтобы свернуть горы, свергнуть тирана, дотянуться до звезды, излечить неизличимое и отыскать неизвестное.
Чтобы кто-то, перед сном, сказал ему — “все будет хорошо, я тут”.
И больше ничего.
Эти слова, такие простые, были куда менее популярны, чем “три самые главные слова”, но потому и имели намного большую силу.
— Прости… — шептал он. — Прости, что предал тебя…
Хаджар вспоминал, как уродец… нет, не уродец — как тень его прошлого, забытый им самим музыкант, мечтавший о небе, падал в пучину небытия. В пучину забытия.
И падал он туда лишь по одной простой причине — Хаджар забыл о нем. Забыл о Ронг’Жа. Забыл о музыке.
