Автор
В кромешной тьме свечка пламенеет, выхватывая в темноте обнажённое мужское тело на скамье. Я ойкнула и тут же прикрыла рот ладонью. Обнажённый несгибаем — даже если краснеют щеки так, что могут осветить камеру лучше свечи, я сильнее прислужника темного бога.
Как она может быть такой сдержанной? Ведь совсем недавно пал Салфилд…
— Простите, матушка, — потупилась сестра.
— Ступай.
Матушка Епифания снова повернулась ко мне.
— В моей юности разрывы открывались раз в несколько лет, и каждый считался катастрофой. Этот — третий за год, и его уже почти не удостоили вниманием. Порой мне кажется, что в самом деле настают последние времена. Впрочем, на все воля Его. — Матушка снова осенила себя священным знамением, и я повторила вслед за ней. Она продолжила: — Если говорить о сострадании и милосердии — те, кто погиб под Эзенфелсом без покаяния, куда больше заслуживают их, чем некромант.
— Но Дитрих не мог создать разрыв из темницы!"
"— Какая разница, он или другой? Или, думаешь, на его руках нет крови? На руках человека, чья сила питается смертью? — Лицо матушки стало холодным и отстраненным, голос зазвучал торжественно и сильно. — Если говорить о сострадании и милосердии, самое милосердное, что можно сделать, — пресечь его земные дела, не позволяя грешить дальше.
Я содрогнулась — но не трепет перед волей служительницы божьей был тому причиной. Легко говорить об очистительном костре для некроманта. Но лишь до того, как заглянула ему в глаза.
Да что со мной? Неужели матушка права, и зло соблазняет меня, лишая способности мыслить здраво и беспристрастно?
— Почему его пытали?
Зачем мне это знать? Боги не посылают испытаний сверх того, что мы можем вынести, так? Некромант это заслужил?
Матушка Епифания грустно улыбнулась.
— Полагаешь, я не понимаю, о чем ты думаешь? Мы, служители света, пытали узника, так чем мы лучше него?
Я смутилась под ее проницательным взглядом.
— Да… Простите мои сомнения.
— Они говорят о чистоте твоей души. Но, девочка моя, пора тебе взрослеть.
Я вопросительно посмотрела на нее.
— Добро должно быть сильным. Да, допрос с пристрастием выглядит злом, но это не так.
— Я не понимаю вас, матушка.
— Дитрих не явился из самой преисподней. Кто-то его учил. Этого кого-то тоже надо найти. Возможно, это тот самый человек, что разорвал ткань мира над Эзенфелсом. Но некромант не назовет своих учителей по доброй воле.
Вот, значит, что он имел в виду, говоря «растрогаюсь и разболтаюсь», — имена, которые мог назвать, исповедуясь. Наставник.
