Ночь скрывается в тени старого особняка, когда звуки выворачиваются из сумочки Насти. Она торопливо снимает моменты: на одной фотографии — руку женщины, словно вывернутую с боку, на другой — странный взгляд Даня, который осторожно исследует тело лежащей в прохладе преступницы. Настоящие опасности прячутся за кажущейся спокойной атмосферой этого элегантного дома....
Если она станет ее жалеть, никогда, никогда не узнает правду! А ей нужна правда!
– Настя, перестань кричать и сядь, – приказала бабушка. – Еще не хватает впасть в истерику.
– А вам какая разница?! – совсем зашлась Настя. – Истерика у меня или нет?! Вам что, есть до меня дело?! Вы меня ненавидите! Вы отца со свету сжили и меня хотите сжить, да?!
– Твой отец, – сказала бабка, пожалуй, с сожалением, – едва не сжил со свету нас всех.
– Ты врешь! – закричала Настя, и злые слезы обожгли ей глаза и горло.
– Он был самый заурядный алкоголик с фанабериями, – отчеканила бабка.
Настя зарыдала. Тонечка подбежала к ней, обняла изо всех сил и прижала к себе. Настю била крупная дрожь.
– Тише, маленький ты мой дурачок, – заговорила мать. – Ну, что ты будешь делать, а? Мам, накапай валокордин!
Бабка подошла к ним и обняла обеих.
– Нам не нужен никакой валокордин, – сказала она.
– Я не стану с вами говорить, – пробормотала Настя сквозь зубы.
…А что, если это правда?! А что если слова, сказанные бабушкой с таким твердым презрением, – правда?!
Нет, нет. Не может быть.
Настя только что хотела правды, но совсем не такой! А феерической, ослепительной, обличительной правды! Чтобы она, Настя – вместе с отцом! – оказалась во всем права. А мать с бабкой кругом виноваты.
– Настя, я так тебя люблю, – сказала Тонечка.
– Я страдаю, – горестно подтвердила Настя. – Уже давно. А ты! Ты на меня даже внимания не обращаешь! Вообще! Словно я тебе не дочь!
– Ты мне дочь, – уверила Тонечка, обнимая ее, – Ты моя самая лучшая и драгоценная дочь!
– А если я твоя драгоценная, – всхлипывая, сказала Настя, – почему ты мне никогда не рассказывала, что ты сценарист и всякое такое!.
– Чтоб не вдаваться в подробности, – Тонечка отстранилась и посмотрела дочери в лицо. – Чтобы не вспоминать. Я страшный трус, Настя.
…Нет! Нет, пусть лучше молчит, в панике подумала Настя. Ничего не хочу слышать! Ничего!..
Марина Тимофеевна поставила на плиту чайник и вернулась за стол.
– Я пойду спать, – сказала Настя и стала вырываться от матери. – Пусти меня!
– Нет, Настюш. Нам действительно нужно поговорить.
