Начиная августа 1933 года в Юте, США, Джон находит себя уединенным среди деревьев. Его мир на смену доброты и надежды привносит мрак и бедность: белые уже ходят голодными, дети выставлены на продажу, а вот дома забывают полностью. Тихая вера в лучшее исчезает вместе с приходом очередной встречи, где всё лишь усугубляет его собственный страх и беспомощность перед неизвестностью....
Несколько солдат, бежавшие навстречу останавливались, когда перед ними разливалось черное пятно и вспыхивало. Люди были напуганы.
Воин Харэма прокричал несколько раз, и девушки переглянулись, услышав в городе ответные горловые звуки. Казалось, кричали со всех сторон города. Как только подводы миновали место, где у реки был небольшой стекольный завод, начались поля, за которыми уже виднелись дома. Черный дым со стороны площади валил, значит, это не ошибка – их собирались убивать.
На подъезде к домам, где улицы были уже, начали встречаться небольшие отряды солдат Оруса на лошадях.
- Сюда, Салех, за мной, к тем большим домам, - она махнула старшему воину, и он молча давал знаки своим людям.
Людей у больших домов было много, и они были напуганы, потому что сквозь город неслась армия, а от реки телеги, что оставляли за собой огонь и черный дым. Солдаты пытались стрелять, но как только они останавливались, пытались прицелиться, их откидывало назад, они бросали лук, и только потом понимали, что их руку пробила стрела.
- Не надо туда, мы сами идем туда, - прокричал Юте Салех, когда увидел, что она, сидя верхом, пытается разогнать людей, чтобы пробиться к площади, но узкие улицы не могли вместить всю эту толпу, что ринулась сейчас от площади и к ней, и ее лошадь встала как вкопанная."
"- Уходи, уходи, Юта, не стой там, - кричал Салех, и она думала о том, что впервые слышит от него так много слов.
Трое мужчин схватили ее и стаскивали на землю, и ее длинный нож вырвали у неее, не боясь порезать руки.
Когда раздался звук ударов длинных ножей харкамов, Юта увидела Харэма – к ней пробирался он и не меньше десяти его воинов, но ее все быстрее и быстрее тащили в сторону площади, и теперь она уже видела деревянный эшафот, видела глаза отца, видела Сири, наклонившуяся вперед, с подкошенными ногами. Она казалась мертвой.
