Под проклятой звездой в глубине дома, молодой лейтенант рывком прошел через темные коридоры. Внутри было тихо — лишь шепот работающих слышался с другой стороны закрытого барьера. Женщина средних лет ждала его у входа, а пожилой мужчина завязывал посылочный ящик в крепкий ремень, ступив на нагревшийся резиновый штемпель....
И своих не пожалеет в случае чего… на том свете сочтёмся!
Оттого и не дали пленникам топор. И нож забрали, тщательно ощупав каждую складочку на одежде.
А вот щупы – оставили. Не оружие это – рабочий инструмент. Правда, в землянку внести всё-таки не дали, остались палки с прикрученными шомполами на улице стоять.
Наклонившись, Гальченко снял сапог и, повозившись, вытащил из подошвы небольшой клинок. Обоюдоострый, кинжалообразный, он имел короткую рукоять, обмотанную тонкой нитью.
Прошло совсем немного времени – и клинок той самой нитью был прикреплён к крепкому прямому сучку, который подполковник захватил с улицы в качестве будущей кочерги.
Прислушавшись ещё раз, подполковник кивнул в сторону окна.
Оно было недостаточно большим, чтобы в него мог пролезть мужчина средней комплекции. Да и прикрывалось окно импровизированными решетчатыми ставнями.
Ставни прикрывались и запирались изнутри, чтобы в любой момент можно было их приоткрыть и проветрить землянку."
"Свет в импровизированной камере (старая керосиновая лампа) был потушен, ужин давно закончился, и в лагере стояла мертвая тишина.
Гальченко знал (основываясь на предыдущих наблюдениях), что часового сменят около часа ночи, так что некоторый запас времени имелся в любом случае.
Узкие окошки землянки не позволяли пролезть через них никакому мужчине, но вот на хрупкую девушку они точно рассчитаны не были…
Припав к земле, Марина прислушалась – тишина.
Ни в том, разумеется, смысле, что в лесу смолкли все привычные и обыденные для него звуки – нет, не было слышно никаких звуков, производимых человеком.
