Я вскрикиваю от очередного приступа жестокого насилия. Кожу стягивают острыми лезвиями, боль впитывается глубже и больше ни о каких выдумках речи нет — это существо истязает меня словно зверь. Дыхание учащается, кровь бурлит вены, я стараюсь сохранить самообладание и ждать следующего мгновения, пока не смогу выбраться из этого адского кошмара....
Папа признался мне в один из вечеров, после очередного скандала, который я устроил из-за того, что мне не разрешали сватать Зару. Он рассказал мне, что эта «падшая женщина» влюбилась в приезжего мужчину из Турции. Познакомилась, закрутила любовь и укатила с ним в Измир, где и жила по сей день.
Я тогда отказывался верить, пока отец не показал мне фото вполне себе живой матери в обнимку с этим… человеком. Это действительно была она. Годы взяли свое и Марианна изменилась, но это точно была она… с другим мужчиной.
Мне пришлось потратить много, очень много времени, чтобы понять, что к чему. Чтобы постараться понять ее и вравшего всем отца.
Марианна хотела любви и свободы. В какой-то мере я винил и не винил ее одновременно. По началу я просто ненавидел. Когда папа рассказал, что она сбежала, бросив четырнадцатилетнего меня и, самое ужасное, семилетнюю Фатиму, я ненавидел ее так сильно, что был рад тому, что укатила она далеко.
А затем, взрослея и становясь старше, я возненавидел еще и отца.
Папа женился на женщине, что была моложе него почти на пятнадцать лет. По словам родственников со стороны Марианны, она никогда не любила папу и никогда не хотела за него замуж, она хотела уехать в крупный город, учиться, развиваться, искать свою любовь... Совместная жизнь у них не заладилась и чем дальше, тем было хуже. Папа ходил налево, Марианна это отказывалась терпеть, и каждая такая ссора заканчивалась тем, что потом она неделями ходила в синяках.
Наверное, она и нас с Фатимой никогда не хотела…
Один раз, наверное, лет пять тому назад, я хотел с ней связаться.
В этом уже не было нужды. Времени назад не отмотать, прошлого не изменить, воспоминания не переписать.
А для Фатимы, как и для всех остальных, лучше всего было продолжать думать, что она мертва.
Она и была мертва для нас всех. Она умерла для меня."
"Я дал слово отцу, что пока жив и нахожусь в здравом уме, никогда не расскажу об этом ни одной живой душе.
