Холодило кожу и гасило жар, который с каждым днем становился все невыносимее. Габи обнаружила серебряный ошейник, принадлежащий зверю, которого никто не мог найти. Теперь у нее было сразу два ошейника — один ласковый и другой странный, но она выбрала второй, который ей нравится больше всего....
– А что ее провожать? – Митяй пожал плечами. – Она тут все лучше меня знает.
– Не надо меня провожать! Лучше позовите меня через час.
Она бы могла поспать и тут, в этом импровизированном лазарете. При других обстоятельствах, при другом пациенте. Этот был странен и опасен, от этого хотелось держаться подальше. До тех пор, пока он не заглядывал ей в глаза… Лида попятилась и едва не упала, переступая порог.
– Осторожнее, Лидия Сергеевна, – в голосе Григория была… забота? – Извините, что не бросился поддержать. Я не в форме, а Митяй манерам не обучен.
Лида ничего не ответила, ей понадобилась вся ее воля, чтобы не хлопнуть дверью. Он был смертельно ранен, еще несколько часов назад никто не дал бы за его жизнь даже ломаного гроша, а сейчас он насмехается над ней, своей спасительницей. Хорошо, пусть настоящим спасителем был Зосимович, но без ее помощи и участия у него бы ничего не вышло."
"Снаружи была весна. Вот самая настоящая – с капелью, птичьими трелями и солнцем.
Перед тем, как уйти к себе в землянку, Лида не удержалась, заглянула в окошко. Внутри царил полумрак, но даже в нем можно было разглядеть, как Митя помогает Григорию перебраться со стола на единственную в комнате койку. Григорий двигался медленно, было очевидно, что движения причиняют ему боль.
Он обернулся в тот самый момент, когда Лида собралась уходить. Обернулся и посмотрел прямо на нее. Нет, не в глаза, но точно на нее. Его бескровные губы растянулись в ироничной усмешке.
16 глава
После завтрака поспать не удалось, потому что их, одного за другим, вызвали на разговор – или допрос? – к Голове, так уважительно партизаны называли командира отряда Власа Петровича Головина. Это был болезненно худой, смертельно усталый дядька с яркой проседью в черных густых волосах, с папиросой, с которой он, кажется, никогда не расставался.
