Автор
Месть по-холодному или по-горячему? Героиня готова любым способом заставить циничного миллиардера Вадима Авдеева ответить за его преступления. Она станет его игрушкой, чтобы разрушить все, что он построил. Но сможет ли она устоять перед чувствами, которые пробуждает в ней враг?
Последнее, что я помню — это как Вадим осторожно, почти невесомо, берет меня на руки, как маленького ребенка, и несет в спальню. Как укладывает на кровать, накрывает одеялом. Я хочу что-то сказать, но губы не слушаются. Я просто проваливаюсь в темноту.
И в этой темноте его нет. Он не ложится рядом.
Глава сороковая: Хентай
Утро ни хрена не доброе. Я поднимаюсь в шесть, чтобы успеть сходить в зал.
Так что это вообще не утро, а какое-то недоразумение, особенно после такой ночи. Голова гудит, как будто всю ночь тусил в клубе как в годы отвязной молодости и первых дурных денег. Хотя прошлой ночью реально почти и не спал. Лежал на диване в гостиной, прислушиваясь к дыханию Кристины из спальни. Прикидывал, куда бежать и что делать, если с ней снова случится что-то такое.
Я не большой знаток всей этой психологической лабуды, но что-то похожее было и у Стаськи. В первые недели после того случая в аэропорту. Она тоже начинала кричать на ровном месте и отчаянно, как мышонок, пыталась найти любой подходящий угол, чтобы забиться туда и дрожать в одиночестве.
Из-за чего моя дочь стала такой — я в курсе.
А вот что случилось с Кристиной?
Сейчас она сидит рядом в машине, которая везет нас в аэропорт, и молчит. Смотрит в окно на просыпающийся Нью-Йорк, но я уверен, что ни хрена она там не видит. Слишком пустое у нее лицо. Очевидно отстраненное. Это точно не та Барби, которая вчера готова была сожрать меня в лифте и таскалась с плюшевым зайцем, как пятилетний ребенок.
Эта — как будто чужая. Разбитая.
Я заметил, как она изменилась, почти сразу, как только ее разбудил. Улыбается через силу, как будто ей за это платят, и то — хуево платят. Обычно липнет как банный лист, ищет любой предлог, чтобы дотронуться, прижаться. А сегодня даже пару раз дернулась, когда я случайно коснулся ее руки, помогая сесть в машину. Как будто я ее обжег.
Поэтому я дал ей пространство. Не трогаю. Не лезу. Просто наблюдаю.
Перед глазами снова проносится вчерашняя ночь.
Этот животный, первобытный страх в ее глазах, когда она кричала, чтобы я выключил свет.
Я на мгновение, блядь, реально не знал, что делать. Я, который всегда все контролирует, который всегда знает, как разрулить любую ситуацию, — я просто стоял и смотрел, как ее ломает, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Испугался? Да, хули там скрывать — да, испугался. Испугался, что ей будет слишком больно. Что даже если в теории я знаю, что делать — это окажется недостаточно.
