Автор
Уютный Новосибирск, 2 января. Мама восхищенно наблюдает, как девочка съедает целую ложку рагу, забыв о своих угрозах. Затем мама похвалила Светочку за труды и продолжила следить за ее едой, а мысли маминого сердца разбегались по бескрайним просторам праздничного стола и тихим уютом дома....
Я напишу письмо Александру, и если я… ты отдашь мое послание ему.
– Какой он отец?! – резко проговорила она. – Сволочь!
Сжала руку и сказала:
– Нет! Он… не откажется от своего ребенка, и я не буду скрывать. Пообещай, что если…
– Нет. Не говори так! Все будет хорошо. И не нужно…
– Прошу… – умоляюще прошептала, зная, что мама обязательно так и сделает.
Она смотрела на меня и кусала губы, не знаю, что думала, но тихо проговорила:
– Хорошо, если… она будет жить с отцом. Но…
Обняла ее всхлипывающую, и успокоила:
– Это так… чтобы я была спокойна.
Она кивнула и крепче меня обняла. Резко выдохнула, вновь чувствуя шевеления дочери и внезапный захват мышц, сдавливающий до такой степени, что тут же приподнялась, расставив ноги на ширине плеч, тяжело дыша.
– Ой, пойдем в дом. Ты замерзла, – с волнением сказала мама, поправляя телогрейку на мне.
– Ты иди, чай ставь. Моя девочка буянит. Сейчас отойду, и зайду, – стараясь улыбнуться, предложила ей.
Она кивнула, и пошла, а я продолжала стоять, поглаживая живот, надеясь, что сейчас все пройдет, и можно будет идти следом…»
Закончив читать со слезами на глазах, пытаясь не всхлипывать, и замечая, что осталась только половина странички, стало страшно.
«Санкт-Петербург – мой любимый город.
Села писать… пока жду… скорую. 39 недель. Плохо себя чувствую несколько дней, а полчаса назад пошло кровотечение. Буду надеяться, что вернусь с дочкой. Кроватку не собирали, Толик займется, как только рожу.
Сейчас он стоит на улице, так как у нас не работает домофон, и ожидает помощь, переживая за меня. Коркинов замечательный мужчина, самый лучший. Очень рада, что повстречала его. Уверена, что он будет хорошим отцом моей малышке. Никому нас не даст в обиду.
Очень хочу, чтобы эта запись была не последней, хотя сейчас меня трясет и мне нужно что-то делать, чтобы не паниковать. Поэтому пишу...
Идут…
Ни пуха ни пера!»
Дочитывая последние строчки дневника, кусала губы, глотая слезы.
"Перед глазами за считаные секунды прошло мое детство, юность. Я даже понимала, почему бабушка ничего не рассказала мне. «Моя!» – она заявила про Елену. Кто вырастил, тот и мать.
Но разве Елена мне когда-то была матерью? Нет, не была! Я для нее была ничтожеством, последствием измены, грязной связи.
