Прошагавший через годы Отечественной войны танкист становится штрафником — человеком, кем не могут быть, но тем не менее оказывается. Его история сквозит легендами и смертельными баталиями, а душа несчастного прикована к безымянным местам, где жизнь узрела все формы: от тяжелых ранений до долгих месяцев в госпитале....
Я забыл Таню после первого же боя. Наверное, Бог меня простит."
"Никаких наград никто из нашей особой роты не получил. Я сам не читал, но кто-то из приятелей сказал, что видел статью о танковой роте, наносившей немцам сильные удары в тылу. Перечислялись десятки подбитых немецких танков, бронемашин, грузовиков, разгромленные автоколонны. Все как обычно. В сорок втором году нас крепко прижимали, и такие брехливые статьи, наверное, были нужны.
Я попал в свой полк, в тот же батальон, на свою должность — командиром танка.
— Я бы тогда вами всеми командовал. Включая тебя и ротного с заячьей фамилией.
И заржал, показывая крупные, как у лошади, зубы. Мужик он оказался неплохой, любитель пошутить и выпить, машину знал хорошо и обещал нас всех в бою сберечь. Мы называли его Ларионыч.
Заряжающим был крепкий парень Гриша Погодка, из Удмуртии. У него был интересный говорок, под который иногда подделываются нынешние творческие работники и писатели «от сохи».
— Мы когда разгулямся на Рожество, в санки девок затащим, катамся из сяла в сяло. Визг, хохот, самогон рекой!
Гриша Погодка неплохо знал машину, имел опыт, орудие, пулемет и боеприпасы содержал в полном порядке. Гриша отличался спокойствием, рассудительностью, а любимым словом было «успеем». Он его произносил так
— Ничего, лейтенант! Успем!
Стрелка-радиста звали Иванов Саша.
Танк я принял в середине октября. В Сталинграде шли упорные бои.
