Прошагавший через годы Отечественной войны танкист становится штрафником — человеком, кем не могут быть, но тем не менее оказывается. Его история сквозит легендами и смертельными баталиями, а душа несчастного прикована к безымянным местам, где жизнь узрела все формы: от тяжелых ранений до долгих месяцев в госпитале....
Прокофий, давай газ.
Садчиков и младший сержант-механик уселись на броню. Причем механик-водитель, который потерял две машины, делал это явно неохотно. Комбинезон у него был в крови.
— Ранен я, товарищ лейтенант, — пробормотал он.
Нас обогнали еще один танк и бронеавтомобиль. Князьков торопился. Кроме того, механики были в дефиците.
— Терпи. Вдруг механики-водители понадобятся. Сержант Шпень, вперед!
Прокофий дал газ, и танк с ревом вылетел из оврага. Бронебойный снаряд ударил в тополь, а Прокофий мгновенно разогнал танк километров до пятидесяти.
Осколочный снаряд взорвался с недолетом, встряхнув «шкоду» и осыпав ее градом осколков. Снаряд, сработанный умельцами-чехами под присмотром фашистов, надорвал нам левую гусеницу и выбил кусок резины из колеса.
В критический момент экипаж действовал как единый слаженный механизм. Я кидал в открытый зев пушки снаряд за снарядом. Князьков стрелял, выкрикивая сам себе команды, а Прокофий Шпень задним ходом осторожно гнал «бэтэшку», выискивая укрытие. Надорванная гусеница могла в любой момент лопнуть.
— Куда ехать? — спросил Прокофий.
— Щас гляну, — оторвался от пушки Князьков. — Леха, стреляй сам.
Лейтенант, высунувшись из открытого люка, что-то прикидывал.
— В овраг, — принял решение командир.
— Опрокинемся, — кричал Прокофий.
Но мы не опрокинулись. Жить хотелось всем, а танк сержант вел умело. Перед тем как нырнуть в овраг, мы получили еще один привет от фрицев. Болванка ударила под брюхо, Шпень охнул и направил корму на крутой спуск. Мы скатились почти благополучно.
А бой шел вовсю. Нас уже догнала пехота, но большинство осталось в овраге.
