В сумраке вечерней прохлады держались за берег. Ночная мгла окутывала прибрежную зону коралловых рифов метрах в двести от меня. Я шагнул на дно, по которому скользил каскадом водопада, удивленно осматриваясь в тенях. Неровное дно оставляло зыбь и шум под ногами.
Глава семейства показал на старшую женщину и назвал ее имя:
— Лувава, — а затем вышедшую из дома младшую, как я понял, невестку: — Бунене.
Последняя вернулась с круглой пресной лепешкой, тремя щербатыми глиняными чашками емкостью грамм на двести и бурдюком, из которого налила нам бражки. Лепешку положила передо мной. Семья уже позавтракала, а следующий прием пищи, скорее всего, будет вечером, после захода солнца. Вырез у ее рубашки был глубокий, и, когда Бунене наливала мне и клала лепешку, увидел в нем налитые молоком груди с темным большими сосками.
"Я подождал, когда желание отхлынет, после чего оторвал глаза от неровно оструганных и отполированных долгим пользованием досок стола. Апахнан, судя по чертикам в его глазах, понял причину моей потупленности. Наверное, и его самого невестка держит в тонусе на платонике, иначе бы приревновал.
Мы выпили финиковой бражки, точно такой же, как у пастухов.
После того, как я утолил голод, хозяин дома спросил жестами, откуда я приплыл. Я сориентировался по тени от солнца и показал на северо-северо-запад.
— Аморей? — задал Апахнан вопрос.
Я не знал, что такое Аморей, но догадался, что это где-то по соседству. Вряд ли этот абориген знает о существовании государств за пределами Аравийского полуострова, поэтому покачал отрицательно головой и показал, что дальше.
— Хуррит? — предложил он второй вариант.
Я показал, что еще дальше, намного дальше.
На этом его познания в географии, видимо, заканчивались, поэтому подсказал ему в надежде, что знает греческое название территории, на которой я вырос:
— Гиперборея.
Это слово Апахнану ничего не говорило, из чего он, скорее всего, сделал вывод, что это не просто очень-очень далеко, а еще дальше. За что мы и выпили.
После чего спрашивать начал я.
