— Откуда вы знаете, что я живу в этом номере?
— Я же мчсовец, Лизавета Петровна, я все могу узнать.
— Потому что я собралась спать и не вижу смысла открывать дверь, — вздыхает.
— Вы в порядке? Больше никаких синяков?
— Это очень мило, что вы интересуетесь, Олег Борисович. Нет, больше никаких синяков. Ваша совесть может спать спокойно, а теперь доброй ночи.
Она не хочет, чтобы я снова остановился на полпути. Я понимаю. Ну что же, главное, что она в порядке.
— И вам спокойной ночи, Лизавета.
Разворачиваюсь и иду по длинному коридору, устланному красной казенной дорожкой. Вроде не плакала, это уже хорошо. Спускаюсь по лестнице, держась за перила, и в этот момент на этой же лестнице встречаю стажера.
— О, Олег Борисович, вот так встреча, а что это вы тут делаете?
Молчу, разглядывая вырядившегося Викинга. Нехорошее предчувствие окутывает меня, подкатывая к горлу тошнотой.
— Ладно, не мое дело, — отвечает стажер. — Тут же Лизавета живет. Она же на развод подала, слышали? Девушка нынче свободная, вот решил подкатить пока не заняли.
Зубы стискиваю до темноты в глазах и ломоты в челюстях. Сжимаю перила правой рукой и не даю ему тем самым пройти. Стажер рыпается в другую сторону, я делаю то же самое.
— Поворот на сто восемьдесят градусов и шагом марш отсюда.
— Не понял, — смеется, — мы не на службе, и я давно не стажер, Олег Борисович.
— Я сказал шагом марш домой смотреть «Большую разницу», «Бабий бунт», что там тебе нравится. И чтобы я тебя здесь больше не видел!
— Ладно-ладно, — отступает мой подчинённый, — не понимаю, почему я не имею права после работы ходить туда, куда мне хочется, — бубнит Викинг, но спускается вниз.
От этого «подкатить» чуть не врезал члену собственного отряда, вот тебе и «морду бьют дурачки». Стою несколько секунд, а потом злость, смешанная с ревностью и диким влечением, побеждает. В два шага добираюсь до ее двери. Теперь стучу не пальцами, а кулаком. И на вопрос «кто там?» не отвечаю, а когда она приоткрывает дверь, вламываюсь в номер.
И тут же воздух с шумом покидает легкие, потому что на Лизавете нечто шелковое и абсолютно прозрачное. Через блестящую ткань видно все. И округлость вздернутой груди, и горошинки сосков, и животик, и даже гладкий лобок с потрясающим очертанием розовых складочек. Я весьма недвусмысленно закрываю за собой дверь на замок. Она охает, делая шаг назад. Боже, она такая красивая, что у меня в глазах щиплет.
Подхожу к ней и, взявшись за лямки, с силой дергаю ткань, та расползается пополам.
