Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....
Короткие фразы: «Доброе утро» и «Пока» — не в счет.
— Хочешь бутерброд? — спросила я, выглянув из кухни.
— Спасибо, я сыт.
Значит, где-то поел. В «Инновации»? У родителей? Хоть в чем-то плюс от нашей размолвки — он помирился с ближайшими родственниками. Но не факт. Но ведь где-то поужинал.
Должна ли я чувствовать вину за конфликт? Почему-то наоборот, чувствую непонимание и нежелание понять. Разве плохо в золотой клетке? Птица бесится с жиру, вот что. Другие птицы на её месте прыгали бы от счастья и набились бы в клетку тесно-тесно.
— Гош, давай поговорим…
— Ты передумала? — оторвался он от тетради.
Я покачала головой, и Мэл вернулся к конспекту. Разговор окончен.
На следующий день, вернувшись с занятий, я увидела вместо постельного плацдарма прежнюю кровать-полуторку с панцирной сеткой.
— В той был дефект, — ответил скупо Мэл. — Пришлось вернуть.
— А деньги за некондицию возвратили?
— Возвратили.
— Жаль. Она тебе нравилась.
— Да.
Но не нравилась мне. И сегодня нам предстояло спать на скрипучей узкой кровати.
Конечно же, сон не шел. Мэл улегся на живот, отвернувшись от меня и свесив руку. Он часто так спал. Я успела изучить его любимые позы во сне. А оказывается, они были вынужденными из-за тесноты кроватного пространства.
Мэл совсем рядом, а я вдруг заробела. Лежала и не дышала, не решаясь прикоснуться. Чего боюсь? Он давно отключился. Помучился, поворочался и уснул.
Осторожно погладила его спину, прошлась пальцами по лопаткам, по позвоночнику и прижалась щекой.
Неожиданно Мэл зашевелился. Секунда — и он оказался надо мной. Придавил, раздвинул ноги коленом. Быстро, напористо, без долгих ласк и прелюдий. Навалился и через пару минут, простонав глухо, упал набок.
— Ты, Папена, днем воюй, пока не надоест, но ночью отказывать не смей, — сказал и отвернулся."
"А мне не хватило. Обычно я сходила с ума, когда Мэл нежил лаской каждый сантиметр кожи, и наслаждалась прикосновениями к нему.
Но Мэл позаботился только о себе.
Утро не изменило ровным счетом ничего. Я думала, Мэл смягчится, и мы поговорим, но он молчал.
