Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....
Сначала покорми голодную девушку.
— Как тебе удалось? Голос как у…. — Мэл застопоривается, — …грешницы. Придется заткнуть рот кляпом.
— А как я буду есть?
— Поганка, — заключает Мэл, но мягко, что ли… Удовлетворенно. — Излуплю — сидеть не сможешь неделю. Или две.
— Ага, — соглашаюсь. — Вторую записку прочитал?
— Прочитал. За нее и миллион отдать не жалко.
— Ладно привирать-то! — толкаю шутливо в бок.
— Честно, — отвечает и он и заставляет меня повернуться, чтобы ответить на поцелуй. — Повтори вслух, — просит, когда отрываюсь от его губ.
Не собираюсь упрямиться.
— Любимый мой, — шепчу ему. — Любименький.
Метод Вивы имел положительный результат. Мэл согласился на подработку и на clipo intacti*, но сперва расспросил об инициаторе трудоустройства. Услышав имя преподавателя Брокгаузена, он нахмурился.
— Может, на него повлиял твой синдром?
— Нет, мои знания, — ответила я обиженно. — Ты не веришь в меня, в этом всё дело.
— Ладно, — махнул рукой Мэл. — Всё равно ненадолго. Сутки не резиновые, не успеешь.
Ну, это мы еще поглядим. Растянем, если потребуется.
Конечно же, после случая с запиской и переодеванием Мэл пропесочил меня за легкомыслие, с коим я подошла к театральному представлению, а также за откровенный наряд. И ведь не признался, лицемер, что ему понравилось. Мэл и посматривать на меня стал иначе, с искоркой. Ха, он думал, я — простая девочка-припевочка, аи нет, книга таит еще много секретов. Не хватит и двух жизней, чтобы прочитать и разгадать.
Мэл долго вспоминал феерическое появление девахи-проститутки в столичном ресторане и допытывался, как мне удалось законспирироваться, и кто помог и научил.
Затем он надумал извиняться, что повел себя грубо в дамской комнате и сделал мне больно, унизив и растоптав как личность. Взбрело же ему! Пришлось рассказать Мэлу на ушко, устроившись вечером в кровати, о богатых фантазиях, посещающих мою бедную извилинами головушку — краснея, с запинками и частично. Потому что если бы я рассказала побольше, он онемел бы от удивления на час или больше.
В другой раз Мэл сказал:
— Я знаю, ты подстроила встречу в ресторане специально, чтобы проверить, куплюсь ли на доступную тёлку… то есть девушку.
— И в мыслях не было!
Но он накрепко утвердился в своем предположении. Мэл упрекал меня в недоверии, в нечестной проверке на вшивость и пообещал, что тоже устроит розыгрыш.
— Хорошо, мой сладкий, — обняла его.
