Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....
— Чего ему здесь ошиваться?
На следующий день я спросила у мамы о Тёме.
— Знаешь того парня, что довез нас до Магнитной?
— А-а, Тимофей… — ответила она рассеянно, шерудя кочергой в печи. — Хороший мальчик. Добрый, отзывчивый. Племянник нашего головы.
Тёма — племянник первого руководителя Магнитной?! — шмякнулась я на лавку, изумившись донельзя необычным родством. Не пойму, Тёма проживает здесь на правах близкого родственника или отбывает пожизненный срок как политический преступник?
__________________________________________________
igni candi*, игни канди (перевод с новолат.
46
А потом я вспомнила о подарках. Как говорится, очнулась — не прошло и года. И шутливо пригрозила:
— Отказа не потерплю.
Зимняя куртка с капюшоном, наброшенная на мамины плечи, вызвала растерянность.
— Жидковатая. — Мама пощупала материал. — Неужели нашу зиму выдюжит?
— Выдюжит. Должна, — заявила я уверенно. — Внутри хороший утеплитель. К тому же, куртка легкая и легко стирается. Немножко отвисится, расправится и станет ещё краше.
Над кроссовками мама посмеялась.
— В распутицу у нас хороши сапоги, а зимой — валенки.
— Мы взяли такие сапоги, в которых и сорокаградусный мороз не страшен, — похвасталась я. Конечно, во время сборов речь о зимовке на побережье не заходила, но Константин Дмитриевич посоветовал не рисковать и набрать теплых вещей, потому как в горах холодает рано.
Мама рассказала, что на побережье к обуви относятся трепетно, передавая от старших к младшим.
Вдохнув запах мыла с арбузным ароматом, мама закрыла глаза с мечтательной улыбкой. Понюхала и кофейный шампунь, отвинтив крышечку. Покрутила тюбик с кремом для рук.
— Эвочка… Зачем же ты… вы… — в её глазах стояли слезы. — Надрывались, везли в несусветную даль… Не стоило беспокоиться…
— Стоило. Только так и не иначе — обняла я маму, и мы снова расплакались.
А потом настал черед женской галантереи: теплых перчаток, колгот и нижнего белья.
— Мам, я выбирала наобум. Ориентировалась на свой размер.
И не прогадала, — добавила про себя. Мама оказалась выше меня на пару сантиметров и чуточку стройнее, или, как говорят на побережье, тощеватее.
— Мягко, — погладила она ткань. — Спасибо, Эвочка, спасибо…
И опять мы плакали.
— Рёвушки-коровушки, — сказала мама, утерев слезы.
