Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....
— Разве я не прав?
— Я не хочу… Не хочу здесь… Их тут пятеро…
— Шестеро, — уточнил муж, поняв, о ком идет речь.
— Пусть шестеро. А в Магнитной живет больше трех тысяч, — расшвыркалась я. — Они не поймут, станут презирать… Скажут, неженка и трусиха… И маме попеняют.
— Пусть попробуют. Чье мнение тебе важно: своё или чужое?
— А мама? Как ей объясню?… «Извини, но дрянские условия… в деревне… мне не подходят… Хочу сытости… и отожранную морду», — выдавила шмыгая.
— Эвка! Откуда такие словечки? — спросил Егор строго.
— Из жизни.
— Думаю, твоя мама согласится с нашим выбором. Она желает тебе счастья. Пойми, мы приехали к ней как нахлебники. А теперь погостили, и довольно. Твоя мама, конечно, виду не подает, но посуди сама: мы едим, пьем, жжем дрова, уголь, уничтожаем запасы. Здесь и так сложно живут, а мы усугубляем. Она ж надорвется, чтобы угодить нам.
— Ничего мы не усугубляем! — воскликнула я в запальчивости. — Вот выдадут паек, и компенсируем съеденное.
— Эвочка, ну, пойми.
Нет! — воспротивилось всё во мне. Заорало, оглушило. Не хочу! — зарычал мой зверь. Взревев, поднялся на задние лапы и принялся раскачивать клетку. Ему плевать, морозится задница на толчке или греется в тепле на унитазе. Ему плевать, на чем спать: на печке или на пуховой перине. Его хотят посадить на цепь и держать впроголодь, награждая милостивыми подачками.
— Еще неясно… Может быть, это гормональный сбой, — хлюпнула я носом.
— Вот видишь! На Большой земле ты сделала бы анализ и узнала через пять минут. А здесь гадай — не гадай, ничего неясно. Но я уверен. Как мне убедить тебя?
— Никак. Подождать, наверное. Неделю или две.
— Подождем. А пока никаких физических нагрузок. Но когда диагноз подтвердится, придется нам возвращаться на Большую землю, — муж поцеловал меня в висок.
— Не хочу! — сбросила я руку Егора с плеча. Мне мало.
— Ну, хорошо, — согласился он терпеливо. — У нас есть время в запасе. Месяц или два никого не надорвут.
Два месяца — это август и сентябрь. Совсем мизер!
— Пять месяцев! Полгода!
— Эва… — рассмеялся муж. — Через пять месяцев Новый год. Снег ляжет, начнутся морозы. Нужно ехать по теплу, чтобы не окоченеть в пути. Ну, хорошо. Крайний срок отъезда — середина октября.
— Да… Наверное, — понурилась я.
