Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....
Расскажу и о том, как напилась повторно, опустошив бутылку, прихваченную из гостиницы. Напилась от немыслимого счастья, ибо накануне «малышке» предложили получать оценки в обмен на индивидуальные практические занятия по общей теории висорики.
Вот он, мой стыд. Девчонки из интерната покрутили бы пальцем у виска. Для них подобные сделки считались нормой с четырнадцати лет. Эка невидаль! Отряхнулась как кошка и пошла дальше. Зато в ведомости стоит оценка, и еще будут. А если стараться, то не трояки, а пятерки. Но мама имеет полное право упрекнуть и осудить.
Мама не стала упрекать. Прижав к груди, гладила меня по голове, приговаривая:
— Всё прошло… всё прошло… Это плохой сон… он больше не вернется…
Малинник всколыхнулся, и на тропке появился возбужденный Егор.
— Смотрите, кого я пой… Эвочка, что случилось? Где болит? — встревожился, бросившись ко мне.
— Спасибо, Гошик, со мной всё в порядке. Мы заговорились и потеряли счет времени.
— Да, совсем запамятовали, — кивнула она и всплеснула руками. — Батюшки мои! Что это?
Муж вынул из-за спины нечто иссиня-черное, покрытое перьями и с хвостом. Он держал за лапы большущую птицу, её голова болталась на весу.
— Что это? — ответил вопросом на вопрос. — Вернее, кто это? Сам не знаю. Ухнуло с ветки, ну, я и запулил nerve candi*.
— Это глухарь, — сказала мама с уважением. Но к кому: к птице или к Егору?
— Бедняжка, — потянулась я, чтобы пожалеть безжизненное пернатое, пострадавшее от руки доморощенного охотника.
— От него будет польза? — спросил деловито муж, отведя руку с глухарем подальше от моей заботы.
— Конечно. Это же дичь, — удивилась мама. — И перо нелишне.
Егор отправился к летнику с птицей в руке.
— Куда ты его? У него ж детки малые! — крикнула я вдогонку.
— Нет у него деток, — сказала мама. — Глухарки в одиночку выводят птенцов и растят.
— И что с того? — помертвела я и бросилась вслед за мужем.
Он же, извлекши пояса из дождевиков, связал их в виде веревки и обмотал лапы и тушку, обездвижив птицу.
— Что собираешься делать? — спросила я, видя, как Егор укладывает птицу в летник.
— Подожду деда Митяя. Пусть решит, — ответил он, напившись воды из бурдюка. — Почему плакала?
— А-а, вспомнилось разное. Ты же знаешь, у меня теперь глаза на мокром месте.
— Ох, Эвка, твои слезы для меня как соль на раны.
— Нет, Гошик, это счастливые слезы.
