Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....
Видел ли кто-нибудь? Напрасно он согласился на «серьезный» разговор. Трижды идиот. Повелся как пацан.
— Это аванс. Или анонс. Соглашайтесь, Егор. Не пожалеете.
Не ответив, он сбежал по ступенькам и направился к стоянке.
— Постойте! — Ильмира бросилась через дорогу на красный сигнал светофора, искусно лавируя между мчавшимися машинами. Как и Мэл.
Догнала у «Турбы».
— Поделитесь нашим разговором с ней? — спросила, когда он открыл дверцу. — Будете честны с маленькой слепой девочкой?
— Да, — ответил Мэл, сжав кулак.
— Правильно. Доверие — основа любых отношений. И не забудьте рассказать об авансе. О том, что он понравился.
— С какого перепугу?
— Вы закрыли глаза, Егор. От удовольствия.
— Ты ошиблась, цыпа. Отвратительно сосешься, — сказал он грубо. — Не переживай, я расскажу ей.
Ильмира наклонилась к окну, и треугольный вырез блузки показал, что она не надела бюстгальтер.
— Нет, Мэл, ты не скажешь, — усмехнулась, когда он отвернулся, окатив ее злобным взглядом.
— Ты напрашиваешься. После agglutini* губы разрезают под наркозом. Скальпелем, — процедил Мэл. — И вообще, зря стараешься. Эва — не ревнивая истеричка.
Но Ильмире, похоже, нравилось дергать тигра за усы. Угрозы раззадорили её.
— Успокойся, Мэл, — сказала она снисходительно.
— Черта с два! — взорвался он.
— Выбор за тобой. Даю неделю на укрепление доверия. Ты у меня в кармане, Мэ-эл, — пропела паршивка и вовремя отскочила от стартанувшей «Турбы».
Мэл долго успокаивался на набережной. Там, где когда-то укрывался с Эвой под одним зонтом, смотря на реку.
Конечно, он скажет Эве. Никаких проблем.
Он поступит честно. Объяснит, как было дело, и Эва простит.
Доверие — хрупкая вещь.
Мэл так и не сказал. Не смог. Много раз открывал рот, чтобы признаться, но вместо этого говорил о будничных вещах. И накручивал на себя.
