В темном коридоре врач молча ждал очередного пациента. Лампочка медленно мигала, будоража его нервы. Словно призывная сирена тонкой дверью залегла в ушах. Наконец-то дверь распахнулась — хрипловатый голос проблеял просьбу о помощи.
Девчонка была почти совершенно лысая и вяло металась в бреду. В камере остро пахло рвотой, но Месснер был в противогазе и не уловил запаха. Проверив жизненные показатели умирающей, он мысленно сделал записи в отчете и направился в следующую «палату».
Он не делал записей на бумаге, так как в опасной зоне такая практика считалась недопустимой, и обработка привела бы бумаги в негодность.
Во втором боксе ситуация была не лучше. Даже еще безнадежнее: экземпляр выглядел без пяти минут мертвым.
Смотреть было особенно не на что, и Месснер предпочел не задерживаться.
О том, что случится именно так, его уведомили еще задолго до начала операции.
Его предупредили, что, несмотря на все заслуги, которые, конечно же, будут по достоинству оценены и вознаграждены Рейхом, ему заказан путь к нацистской верхушке.
...Когда Месснер уже собирался покинуть трюм, прозвучал зуммер: его приглашали в камеру под номером пять.
Чертыхнувшись, штурмбанфюрер пошел обратно.
В пятой камере содержался Соломон Красавчик.
У двери Месснера поджидал доктор Берг.
– Господин штурмбанфюрер, экземпляр номер пять демонстрирует стабильность. Жизненные показатели без ухудшения.
– А шестой?
– Его состояние вызывает опасение.
Опасений, естественно, не было – Берг просто выразился обычной врачебной фразой.
Экземпляр номер пять составлял пару с Остапенко. Он был вторым, на ком испытывали бактерии, подвергнутые лучевой обработке.
Красавчик и Остапенко за всю дорогу до «Хюгенау» не перебросились словом и знать не знали, что образуют тандем с одинаковой судьбой.
Сережка Остапенко значился под номером шестым.
Месснер вскинул брови.
– Что же – ему не хуже?
– Именно так. Состояние тяжелое, но патологической динамики нет.
