В темном лесу царило напряженное молчание, когда внезапный свет озарил поляну. Парень тут же зажмурился от яркости луча, не успев ничего разглядеть. Услышав смех и голоса вокруг, он содрогнулся от ужаса — люди говорили вроде бы по-старорусски, но непонятно, словно они из другого мира прилетели. Парень ощутил опасность, хотя и не знал что именно его тревожит....
– Всего сотую часть? А чего не десятую?
– На десятую Мать-церковь не согласиться.
– А если десятую часть от той сотой части?
– Тут уже я не соглашусь. А лампу уроню нечаянно и забуду, как сделал.
Афанасий посмотрел на Андрейку исподлобья. Но промолчал. Ему очень не понравился это ответ.
– Но давай об этом поговорим потом. Сначала займемся тем дело, ради чего ты приехал. – произнес Андрейка и взял с полки стеллажа два небольших туеска. – Вот. Что я и обещал. В каждом по две десятых гривенки ляпис-лазури.
Священник нервно сглотнул и открыл крышечки. Пошевелил в одном из них краску пальцем немного. Осторожно, прямо-таки трепетно стряхнул остатки порошка обратно. Вынул из сумы, что висела у него через плечо пять небольших, плотно набитых кошелька. И аккуратно уложил их на стол. В ряд.
Андрейка взял первый наугад. Развязал. И высыпал на ладонь монеты. Судя по всему – в каждом находилось по тысячи новгородок. Новеньких. Это наводило на мысли о том, что деньги ему прислали из Москвы.
Остальные кошельки он даже трогать не стал. Просто вернулся к стеллажу. Взял оттуда еще один туесок березовый. Только побольше. И поставил его перед отцом Афанасием.
– Что это?
– Еще краска. Тут примерно половина гривенки[34].
– Но у меня больше нет с собой денег. – как-то растерялся священник.
– А и не надо. Это мой вклад в дело Матери-церкви. Все что я сумел вспомнить и найти – все перед тобой отче. Эти деньги, кивнул он на кошельки, мне нужны, чтобы пройти верстание.
– Глупо?
– У меня ведь от Агафона осталось семь рублей монетой. Ты еще пятьдесят привез. Итого пятьдесят семь. Ежели кто прознает – мне тут станет очень горячо жить. Зима холодная, а не замерзну. Если же и оставшееся продавать – на моей жизни совсем можно крест поставить. Как пить убьют. За меньшее убивали. А если я и эту краску решился продавать? Да ко мне половина Тулы решила бы заглянуть и ограбить.
– Поживи у меня, в Туле. Я платы за постой не возьму. После ТАКОГО вклада – совесть не позволит.
– Не могу.
– Почему?
– Я дал обет. Эта зима будет полна волков. И тех, что природные, и тех, что в обличье человека почему-то ходят. Отче, я ведь не пахарь и не гончар. Мне нужно уметь встречать лицом к лицу с волками. Любыми волками. Я должен пройти это испытание и вернуться в Тулу воином. Или не вернуться вовсе.
