В пустыне огня, где звезды мерцают холодными узорами, Саймон чувствует себя как маленький ребенок среди взрослых. Он наблюдает за Рубеном Медведем и Шемом Конюхом, которые обсуждают планы. Но в одно мгновение сон превращается: Саймон ощущает необычную реальность вокруг него....
И не ищу жалости – но ни ты, ни любой другой смертный не видел, как катятся мимо столетия засухи, тысячелетия голода, как все цветы исчезают из твоего мира и остаются лишь бесполезные воспоминания.
Как ни странно, пока Амерасу говорила, ее лицо становилось моложе, как если бы скорбь была самым сильным, что в ней осталось. Теперь Саймон смог увидеть гораздо больше, чем ее поразительная красота, и опустил голову, не в силах произнести ни единого слова.
– Конечно, ты не пережил ничего подобного, – и ее голос слегка дрогнул.
Саймон поднял голову.
– У вас было два сына, – тихо сказал он. Теперь он понял, почему ее голос показался ему знакомым. – И один из них ушел.
Лицо Амерасу стало жестким.
– Они оба ушли, – резко сказала она.
– Я ничего ему не рассказывал, Первая Бабушка, – ответил Джирики.
Она наклонилась вперед и пристально посмотрела на Саймона.
– Расскажи мне о моих сыновьях. Какие легенды тебе известны? – спросила Амерасу.
Саймон сглотнул.
– Один сын пострадал от дракона. Ему пришлось уйти. Он получил ожог – как и я. – Он коснулся шрама на щеке. – А другой… другой – Король Бурь. – Саймон прошептал последние слова, словно опасался, что из темноты может появиться нечто ужасное.
"Стены скрипели, капала вода, но больше ничего не произошло.
– Откуда ты это узнал?
– Я слышал ваш голос во сне, – медленно заговорил Саймон, подыскивая слова. – Вы долго говорили у меня в голове, когда я спал.
Красивое лицо женщины ситхи стало мрачным. Она смотрела на него так, словно в нем была какая-то угроза для нее.
– Не бойся, дитя человеческое, – наконец сказала она, протягивая к нему тонкие руки. – Не бойся.
Прохладные сухие пальцы Амерасу коснулись лица Саймона. Свет запылал, как обрывки молний, потом потускнел, и покои Амерасу полностью погрузились в темноту. Ее руки напряглись, и темнота запела.
Боли не было, но каким-то образом Амерасу оказалась внутри его головы, он уловил чужое присутствие, настолько интимно связанное с ним самим, что вдруг почувствовал себя ужасающе открытым – ощущение куда более сильное, чем если бы он вдруг остался без одежды.
