В пустыне огня, где звезды мерцают холодными узорами, Саймон чувствует себя как маленький ребенок среди взрослых. Он наблюдает за Рубеном Медведем и Шемом Конюхом, которые обсуждают планы. Но в одно мгновение сон превращается: Саймон ощущает необычную реальность вокруг него....
Тиамак произнес короткую молитву Тому Кто Всегда Ступает по Песку о даровании ему терпения. Если для Динивана и Моргенеса так важно, чтобы он здесь жил, почему тогда они хотя бы не прислали ему денег, чтобы он мог расплатиться? Он сделал глубокий вдох, ему ужасно не хотелось унижаться перед этой краснолицей женщиной.
– С моей стороны было глупо с вами спорить, добрая леди, – наконец сказал он. – Я все еще жду моего друга, он привезет золото. – Тиамак заставил себя улыбнуться. – А до тех пор за вами еще осталась часть моих двух империалов.
Чаристра некоторое время на него смотрела, прикидывая, что ей выгоднее: вышвырнуть его прямо сейчас или подождать возможной будущей прибыли.
– Ну… – неохотно сказала она, – быть может, мое доброе сердце позволит тебе прожить здесь еще три дня. Но на еду не рассчитывай. Или ты принесешь еще монеты, или сам себя обеспечивай.
Тиамак прекрасно знал, что роскошные трапезы состоят, главным образом, из жидкого супа и черствого хлеба, но понимал, что даже такая жалкая еда лучше, чем ничего. Значит, ему следовало найти способ себя прокормить. Он привык скудно питаться, но после серьезных ран и перенесенной болезни все еще ощущал слабость. Как бы он хотел запустить камнем из пращи в ухмылявшееся лицо этой женщины!
– Так будет честно, миледи.
– Мои друзья всегда говорят, что я хорошая."
"Чаристра, покачивая бедрами, вернулась в общий зал, оставив Тиамака, который накрылся вонючим одеялом и принялся размышлять об ужасном состоянии своих дел.
* * *Тиамак лежал в темноте без сна. Сколько он ни думал, ему никак не удавалось найти решение своих проблем. Он с трудом мог ходить, застрял без денег в странном месте, среди разбойников материка. Складывалось впечатление, что Те Что Наблюдают и Творят объединились, чтобы его помучить.
Старик Сеаллио что-то бормотал во сне, потом перевернулся на другой бок, и его длинная рука задела лицо Тиамака. Вранн застонал от боли и сел. Сердиться на простака не имело смысла: вины Сеаллио в тесноте было ничуть не больше, чем самого Тиамака. «Интересно, – подумал Тиамак, – расстроен ли Сеаллио из-за того, что вынужден делить со мной постель, впрочем, едва ли».
