В пустыне огня, где звезды мерцают холодными узорами, Саймон чувствует себя как маленький ребенок среди взрослых. Он наблюдает за Рубеном Медведем и Шемом Конюхом, которые обсуждают планы. Но в одно мгновение сон превращается: Саймон ощущает необычную реальность вокруг него....
В некотором смысле он пытался ее предупредить, разве не так? На палубе попросил его выслушать – «в последний раз».
Предательство монаха не было сюрпризом, но боль от него не стала меньше. Она получила давно ожидаемый удар.
Бегство и равнодушие. Эта линия пронизывала всю ее жизнь. Ее мать умерла, отец превратился в холодное существо, дядя Джошуа хотел лишь, чтобы она не мешалась у него под ногами, – конечно, он станет это отрицать, но с самого начала его план был именно таким. Некоторое время она думала, что Диниван и Ликтор могут дать ей приют, но они погибли, и она лишилась последних друзей.
Никто ей не поможет. Добрых людей, таких как Саймон и тролль или милый старый герцог Изгримнур, не было рядом, или они ничего не могли для нее сделать. А теперь и Кадрах ее бросил.
Должно быть, какие-то качества отталкивали от нее других людей, тоскливо размышляла Мириамель, как пятно, вроде темных образований на белых каменных каналах в Мермунде, спрятанных под водой до тех пор, пока не начинался отлив.
А как насчет золотого графа Аспитиса? У нее не было оснований считать, что он окажется более ответственным, чем остальные, но он хотя бы о ней заботился. По крайней мере она была ему зачем-то нужна.
Может быть, когда все закончится и ее отец изменит мир, как желает его извращенный разум, она сможет найти для себя дом.
Мириамель перевернулась и уткнулась лицом в грубое одеяло, чувствуя, как движется кровать вместе с кораблем в мягких, но могучих объятиях моря. Слишком много всего, слишком много мыслей, слишком много вопросов. Она чувствовала собственное бессилие.
Она плакала тихо и беспокойно, дрейфуя на грани сна.
Прошел день. Мириамель лежала в темноте своей каюты, погружаясь в сон и вновь всплывая на поверхность реальности.
Где-то наверху впередсмотрящий прокричал о закате; больше до нее не доносилось никаких звуков, если не считать приглушенного плеска волн и далеких криков морских птиц.
