Автор
В ГУМе есть особенный магазин «Гостиная тетушки Эмили», где каждый предмет — это искусство и любовь к деталям. Как никто не замечает красоту в повседневных вещах, так и вы найдете что-то уникальное для себя или близких, даже если ваш муж Олег Куприн обычно не заходит в такие места....
Проходы между стеллажами узкие, протиснуться между ними затруднительно даже мне. Под потолком горят тусклые лампы, и отчего-то не пахнет пылью и сыростью.
Света сняла с крючка темно-синий халат.
– На, надень, а то перемажешься. Я с радостью нацепила одеяние.
– Тут холодно!
– Специально поддерживается необходимая для лучшей сохранности документов температура, – пояснила Света, – в хранилище контролируются влажность и уровень шума. Иди за мной.
Вымолвив последнюю фразу, она легко заскользила между рядами. Я двинулась за ней, ощущая себя Ясоном, попавшим в лабиринт к Минотавру.
– Нам туда, – сообщила она.
– Вверх? – изумилась я. Света кивнула.
– Смотри, полка семьдесят восемь ""а"".
– Это где?
– Ну там, под потолком.
– Как же туда влезть?
Света потянула за торчащий сбоку небольшой рычажок, с легким лязганьем вывалилась железная лесенка, с виду шаткая и совершенно ненадежная. Ловко перебирая руками и ногами, моя провожатая взобралась почти под потолок, вытащила довольно объемистый ящик, доставила его вниз, потом вновь вскарабкалась наверх. В результате у моих ног оказалось пять ящиков, очень напоминающих чемоданы из многослойного картона.
– Бери, – отдуваясь, велела Света, – и неси вон туда, видишь у стены стол?
Мы переволокли ящики, Светлана зажгла небольшую настольную лампу и заявила:
– Это архив Горнгольца, не весь, а только часть.
– Точно знаешь? – с сомнением спросила я, оглядывая темно-желтую, покрытую пятнами крышку одного из «кофров».
– Во всяком случае, – Света пожала плечами, – он мне, выйдя отсюда, сказал: полка семьдесят восемь ""а"", места хранения с восьмого по четырнадцатое.
Я подняла кусок шершавого картона. Под ним оказался ящик, набитый папками. Я потащила одну за корешок. «Gorngolz. Achtung. Zimmer nummer vier» . Естественно, все документы были на немецком, но почерк у писаря оказался четким, почти каллиграфическим. К тому же основная часть бумаг была напечатана на машинке. Моего знания немецкого языка вполне хватило на то, чтобы понять – перед глазами список несчастных, лежавших в четвертой палате.
