И вот сидел рядом с отцом, ссутулившись – грузный, нескладный, с туповатым плоским лицом, и, шевеля губами, преодолевал одну строчку за другой.
– Ты лежи, лежи, – сказал Петр, заметив взгляд отца. – Я с тобой посижу.
Григорий смотрел на него и пытался проглотить ком в горле. Бедный дурачок! Никого у него нет, кроме отца. И у Григория никого нет, кроме него. «Мальчик, несчастный мой мальчик…»
– Нравится тебе книжка, бать?
Охотник ласково погладил сына по руке:
– Спасибо, Петька. Уже легче, ей-богу.
– К завтрему тебя на ноги поставим! – Петр взглянул на него, улыбнулся, и Возняк не поверил своим глазам.
«Научился! Сам научился!»
Анна умерла год спустя после смерти Дьяченко, день в день. Болела недолго, и в один вечер просто закрыла глаза и не проснулась.
Григорий выгнал всех, в том числе и трясущегося, икающего от рыданий Леньку, запер дверь и просидел возле тела жены всю ночь, не прикасаясь к ней. Иногда он слышал, как негромко воют волки, выбравшиеся к самой околице, и отстраненно, краем сознания замечал, что со зверьми этой ночью творится что-то не то.
Лишь под утро понял, что выл он сам.
Три месяца не проживал, а перемалывал каждый день, с усилием, словно беззубый жесткую корку. Однажды вышел на улицу, первый раз за все время учуял запах коровьего навоза и понял, что выздоравливает.
Петр жил, словно ничего не случилось. А вот Леонид исстрадался по матери. Долго плакал по ночам, стал молчалив и угрюм. Но в конце концов природа взяла свое. К началу весны он, казалось, почти оклемался.
Все эти месяцы Григорий избегал смотреть на него прямо. Глядел только искоса или быстро скользил взглядом и сразу отворачивался. Еще через зеркало получалось. Но столько зеркал не напасешься.
Однажды в апреле Ленька с Петром столкнулись в дверях: первый выбегал, второй входил.
– Чего смотришь, бать? – спросил Петька.
Возняк спохватился, что не отрывает взгляда от худой фигурки, несущейся по дороге.
– Да так… беспокоюсь.
– За Леньку, что ли? У него жизнь медовая. То поет, то смеется.
– Слабый он у нас, – со значением сказал Григорий. – Не дай бог что… Пойдет на реку – утонет. В лесу, того гляди, заблудится. А то с лестницы кувыркнется и шею свернет.
Петр сонно смотрел сквозь него. Григорий внезапно почувствовал, как в душе поднимается со дна черная муть.
– А ну иди! – со злобой прикрикнул он на сына. – Проваливай! – И вытолкал его взашей. – Стоит тут… ушами хлопает… Рожа!
Месяц спустя случился пожар.