Он с трудом приоткрыл глаза, понемногу дозволяя свету вторгнуться в его благословенную пьяную темноту. Точно створки раковин, оставшихся после отлива на берегу, веки его то раскрывались, то сжимались, и наконец Савелий сдался.
Перед глазами зарябило, заметалось пятнисто-зеленое, и он увидел над собой в вышине рифленую изнанку листьев орешника. В нем пробудились воспоминания. Вот он носится как безумный по лесу; вот, устав, падает на землю; вот переползает под укрытие длинных, будто бы для него протянутых веток, и закапывается в упругий мох.
Сколько же он проспал? Сны снились, голоса звали…
Савелий приподнялся и оторопел. Голоса были настоящие, только звали они не его.
Высшие силы, покровительствующие дуракам и пьяницам, остановили его безумный бег недалеко от того места, где жадно блестела вода. Мох под Савелием был сухой: прежде чем провалиться в сон, он с предусмотрительностью человека, много раз засыпавшего не в своей постели, основательно помял его ладонью. А немногим дальше ядовито зеленела ряска и лиловел болотный мытник, цветущий лишь в сырых местах.
В самой середине зарослей мытника стоял Григорий Возняк, широко расставив ноги и утвердившись на земле. А дальше – Кужма глазам своим не поверил! – жался к стволу осины зоотехник Семен Дьяченко.
Был он очень бледен.
Григорий Возняк целился в него из охотничьего ружья.
– Да нет, не выдумал, – усмехнулся Григорий. – Буду тебя судить, Дьяченко, народным судом.
– Очумел? – Семен пытался сохранять спокойствие. – Какой ты мне судья! Если я чего нарушил, веди меня в милицию.
– У милиции для таких, как ты, законов не придумано.
– А у тебя придумано?
– У Бога. – Григорий кивнул в небеса. Кужма не понял, говорит он всерьез или насмехается, но от интонации охотника его бросило в дрожь.
– А ты, значит верующий, – Семен криво усмехнулся. – Крест покажь, православный!
Григорий перехватил ружье одной рукой и осенил себя крестным знамением.
– Вот он, мой крест. – С этими словами он вновь прицелился в зоотехника и заговорил очень медленно: – Не возжелай жены ближнего своего. А кто возжелает, того отведи на болото и пальни ему в голову или в грудь. Если выживет, значит, на то была Божья воля.
– Однако Библия у тебя! – оскалил зубы Дьяченко. – Тебе, Григорий, Господь по носу даст. За кощунство.
Кужма поразился его бесстрашию. Он сам на месте Семена давно бы отдал концы от ужаса перед охотником. А этот, вишь, хорохорится.
– Захочет дать, я и с ним потолкую, – сказал Возняк. – Повернись, Семен.
Дьяченко сглотнул. Вся его лихость исчезла бесследно.
– Слушай, Григорий, – горячо заговорил он. – Ладно, сознаюсь: виноват! Ты прав, некуда мне деваться. Согрешил!
– Пятнадцать лет грешишь.