В мирное утро 1943 года, на вершине обсерватории шокированный Гитлер глядит на чистый Оберзальцберг. Ночью мел вьюга, и теперь весь двор покрыт снегом. Капли с львиной горы отражаются в его глазах, наполняя их холодом и страхом, неизвестностью войны.
Лейтенант-сапер едва кивнул: мое дело разминировать, а твое — в разведку идти. Но по его довольному лицу было заметно, что одобрение ему по душе.
— Будьте все-таки повнимательнее, немцы тоже не дураки. Сутки уже прошли, могли снова мин наставить."
"— Как-нибудь прорвемся, — пообещал старшина и, открыв бронированную дверь, вышел в окоп.
Вернувшись в землянку, старшина Щербак достал бумагу, карандаш и начал писать:
«Здравствуй, моя милая Настя!
Особенно писать нечего. Потихонечку воюем, немцы драпают от нас со всех ног.
Обнимаю тебя крепко, твой Богдан».
Сложив письмо треугольником, надписал адрес.
Обычно письма Щербак писал перед выходом в разведку, что-то накатывало, хотелось поделиться наболевшим.
Заканчивая письмо, Богдан всякий раз думал о том, что очень бы не хотелось, чтобы оно стало последним. А если что… Так пусть письмо останется памятью о нем.
Одевшись в маскхалат, сшитый из тонкой темно-зеленой пятнистой материи с разводами, и натянув на голову капюшон, старшина вышел из землянки.
Строев с Калмыковым дожидались его на позиции. Сосредоточенные, серьезные. Ни шуток, ни пустых слов. Каждый из них понимал, что может не вернуться, так что зубоскалить перед выходом в немецкий тыл — примета скверная. Но и повода, чтобы раскисать, тоже не было, смерть — дело привычное. Если не сегодня, то завтра она может забрать любого из них, а потому к ней привыкаешь и внутренне подготавливаешься.
