В мирное утро 1943 года, на вершине обсерватории шокированный Гитлер глядит на чистый Оберзальцберг. Ночью мел вьюга, и теперь весь двор покрыт снегом. Капли с львиной горы отражаются в его глазах, наполняя их холодом и страхом, неизвестностью войны.
— Так оно и есть, товарищ старшина, — согласился Строев. — Думаю, по грудь будет.
— Тогда пошли… За рацией смотри, а то без связи останемся, — наказал Щербак слегка отставшему Калмыкову.
— Как же иначе, товарищ старшина, — едва слышно отозвался радист. — Конечно, смотрю.
— Может, помочь? — предложил Строев.
— Не нужно, я за рацию отвечаю, я ее и понесу.
— Надеть немецкие каски, кто знает, как там. — Они достали из вещмешков каски, застегнули их под подбородком. — Потопали.
Подняв над головой вещмешок с патронами и автоматом, старшина осторожно, прощупывая ногами дно, стал переходить реку.
Вдруг неожиданно, разорвав тишину, закуковала кукушка. На душе немного полегчало. Вода добралась до пояса, затем поднялась по грудь. Сейчас, когда тело стало почти невесомым, старшина почувствовал течение, которое силилось его приподнять и уволочь за собой.
Связист преодолевал брод осторожно. На одном плече рация, в другой руке — автомат. В какой-то момент показалось, что он потерял равновесие, — колыхнулся, отошел на шаг, потревоженный течением, но потом снова зашагал крепко и уверенно.
— Уф-ф! — выдохнул Калмыков, шагнув на берег.
Щербак вытащил из-за пазухи подробную карту, бережно развернул. Повертев головой, выбрал ориентиры — устье реки, излучину — и привязался на местности.
— Мы находимся вот в этой точке. А теперь идем в семьдесят первый квадрат, все время лесом. На этом участке будут три проселочные дороги. Нужно быть осторожнее. Посмотрим, что там делается, и обратно. У нас всего сутки. Сейчас выжимаемся по-быстрому и — побежали!
Рассвело совсем.
Пахло цветами и свежей травой. Еще каких-то несколько минут назад вокруг была настораживающая тишина, а теперь вдруг все зашевелилось, застрекотало, зачирикало — оказалось, что каждая пядь земли наполнена жизнью.
