В центре сложной городской политики живет следователь по особо важным делам, который вынужден смотреть все эти мероприятия, будь то спортивные соревнования или интеллектуальные турниры. Атмосфера напоминает шахматную доску: каждый шаг может перевернуть весь сюжет.
В ту и другую сторону.
— Как по документам?
Мамбетова снова заглянула в карточку:
— Январь. Но возможно и декабрь…
Вопрос о сроке беременности я уточнял не просто так.
В январе Залесских ещё не было в Крылатом. Они жили далеко от этих мест, в городе Вышегодске Ярославской области.
В предсмертном письме меня давно уже занимало одно место: «Если бы я даже и смогла перебороть себя, очиститься, постараться стать лучше, это невозможно. Все время рядом будет находиться напоминание о моем предательстве по отношению к тебе…»
Что может служить напоминанием? Само воспоминание об измене.
Второе-какая-нибудь вещь. Но от вещи всегда можно избавиться.
Остаётся третье — человек. Скорее всего — так и не родившийся ребёнок. Может быть, Залесская считала, что отцом его является не муж, не Валерий Залесский? В таком случае проясняется её просьба об аборте. Последняя возможность устранить фактор мучительного, раздвоенного существования.
Но почему же тогда она не избавилась от беременности раньше, когда позволял срок?
Причин может быть много. Боязнь. Ей бы пришлось это делать впервые. Нравственные колебания. Сомнение — от Залесского или нет будущий ребёнок. Наконец, обыкновенная человеческая нерешительность. Как можно дальше оттянуть решение больного вопроса…
Рано утром следующего дня я сидел в кабинете главного зоотехника. Приходилось подлаживаться под совхозный ритм.
Так же сурово глядела на меня бурёнка из-под руки доярки.
Секретарша Мурэина, зашедшая узнать, не нужно ли мне чего, спохватилась:
— Я же говорила, чтобы сняли это. — Она приставила к стене стул, чтобы убрать плакат.
— Оставьте, не мешает, — остановил я.
— Несолидно вроде бы… — сказала она нерешительно.
— Почему же? — Я улыбнулся. — Любое рабочее место надо содержать в чистоте.
Секретарша ушла, пожав плечами.
Коломойцев был вызван на восемь часов. Ясился он в десять.
С первого взгляда этот парень, производил странное впечатление.
— Я же в машине, — ответил он, несколько озадаченный моим вопросом, и сказано это было таким тоном, будто ездил он на «Чайке» по вымытой, чистой Москве.
Длинные, спутанные волосы, чуть подкрашенные.
