В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
Она его с постригом приняла…
– Ага! Конечно! Монашеское! А мадемуазель Лилу – сценическое!
– Лилу? – переспросила оторопевшая старуха.
– Марфуша рассказала сегодня на допросе, что в молодости пользовалась большим успехом. И на сцене, и у состоятельных кавалеров, на содержании которых жила. Но когда красота потускнела, осталась без ухажеров, без ролей и без денег!
– Попрыгунья стрекоза лето красное пропела, – процитировал Кислицын подзабытую басню.
– Во-во! Точно подмечено! Тут и пришла Аграфене Кузьминичне мысль перевоплотиться.
– Она на храм собирала, – жалобно запричитала Ирина Лукинична. – В родной деревне мечтала храм построить.
– В ее родной деревне церквей, как известно, сорок сороков! – напомнил Терлецкий. – Жадность ее сгубила. Решила деньги в оборот пустить.
– Значит, я был прав! – обрадовался Кислицын.
– Не верю! Ни одному слову не верю! – снова завопила Ирина Лукинична.
– Матвей! Илья Андреевич уверял, что «Попугаева» здесь, среди нас! – напомнила Полина. – А Марфуши тут нет!
– Вот! Вот! Нет ее! Нет! – Ирина Лукинична еще раз, словно молитву, повторила «нет» и вдруг осеклась. Огляделась и спросила: – А где она?
– В дороге! – огорошил старуху Терлецкий.
