В темной комнате было чувство заброшенности и пропадения жизни. Панели потрескались, кровать застыла на месте, как будто сглаженная временем. Лишь зловещий свис у люстры напоминал о жизни, словно расколовшаяся ветка. Все вещи казались мертвыми и ненужными, создавая атмосферу затухания и отчаяния....
Вспомнилось, с каким восторгом встречали его жители посещаемых им по пути городков и деревень, как толпились вокруг, желая притронуться хоть к краю его плаща, просили благословить детей, веря, что прикосновение господаря способно наделить тех счастливым будущим.
— Ваше сиятельство, куда дальше-то? — поинтересовался Гойко, заставив его отвлечься от размышлений. — Вы вчера что-то насчет Крона говорили. Едем туда?
Да, он собирался навестить тот город, что дал имя его предкам, но сейчас, глядя на перекресток, от которого расходились три дороги, неожиданно засомневался.
— В Кравер, — направляя коня к широкому тракту, сказал Штефан.
— На разведку? — понял его Давор. — Хорошее дело. Заодно и в монастырь обережников завернем, у меня там тетушка подвизается, уверен, накормят нас от пуза и баньку устроят. Помню, лет десять назад навещал родственницу, так, скажу я вам, милорд, это был лучший банный пар в мире. Они там и пиво на каменку льют, и особый травяной отвар, а уж какие квасы подносят! Нигде больше подобных нет. И яблоки моченые ничуть не хуже, чем в Белвиле.
Широкое лицо друга расплылось в такой мечтательной улыбке, что Штефан не удержался от усмешки. Уж что-что, а баню Давор в любом месте найдет, а не найдет, так сам соорудит, что обычно в походах и делал.
— Тебе бы только задницу погреть, — хмыкнул Гойко, сворачивая вслед за Штефаном на краверскую дорогу. — Словно бабка старая, все за седалище свое держишься.
— Посмотрим, что ты запоешь, когда веничек можжевеловый испробуешь, — добродушно хохотнул Давор. — А уж когда кваску монастырского попьешь…
Друг не договорил, гикнул и пришпорил коня, вырываясь вперед.
— Ты гляди, как торопится, — насмешливо протянул Гойко. — Как будто его в той бане зазноба вот с такими титьками ждет, — парень показал рукой жест, которым варнийцы обычно изображали женщин с пышными формами.
— Молчи, молокосос, — отмахнулся от его слов Давор. — Только и знаешь, что охальничать. Ничего святого.
— Ты мне лучше скажи, сестры там красивые? — не унимался Гойко.
