Сделанного не вернуть. Поздно теперь убиваться.
Она отчаянно выкрикнула:
— Он умрет от моей руки! А я так его люблю... Так люблю!
Давно уже, с того вечера в ресторане месье Блондена, он жил с этой мыслью.
Сейчас, запинаясь, он говорил:
— Ни в коем случае не поддавайтесь тому, что говорит мисс Бауэрз. Сиделки — я их знаю, — они всегда такие мрачные! Ночная сиделка — обязательно! — удивится, что больной дожил до вечера; дневная — обязательно! — удивится, что он протянул до утра. Понимаете, они многое видели и всего опасаются. Когда человек ведет автомобиль, у него в голове могут мелькать такие мысли: «Если на тот перекресток вывернется из-за угла автомобиль... если у встречной машины отвалится колесо... если из кустов мне на руки прыгнет собака — eh bien, я, скорее всего, погибну!» Но человек внушает себе — и правильно делает, — что ничего подобного не случится и он благополучно доберется до нужного места. Вот если он побывал в аварии или ему приходилось видеть, как в нее попадали другие, он, конечно, будет держаться противоположной точки зрения.
Пытаясь улыбнуться сквозь слезы, Жаклин спросила:
— Вы стараетесь успокоить меня, месье Пуаро?
— Bon Dieu знает, что я стараюсь сделать! Не надо было вам ехать в это путешествие.
— Я сама жалею, что поехала. Все было так страшно. Но... скоро все кончится.
— Mais oui — mais oui.
— Саймона положат в больницу, наладят за ним уход — и все будет замечательно.
— Вы рассуждаете как ребенок: «И стали они жить-поживать...»
Она густо покраснела.
— Поверьте, месье Пуаро, я не имела в виду...
— Вы заблуждаетесь. Просто он жалеет меня, страшно жалеет, потому что знает, каково мне жить с мыслью, что я причинила ему столько зла.
Он взглянул на нее насмешливо — и с каким-то еще чувством.
Чуть слышно он бормотал себе под нос:
Он вернулся на палубу. Там уже вышагивал полковник Рейс, сразу его окликнувший:
— Пуаро! Отлично. Вы-то мне и нужны. У меня появилась одна мысль.
Взяв Пуаро под руку, он увлек его за собой.
— Дойл обронил слова, на которые я тогда не обратил внимания, — что-то насчет телеграммы.
— Может, там пусто, но не бросать же на полпути. Ведь два убийства, дружище, а мы все еще бродим впотьмах.
Пуаро замотал головой:
—Не впотьмах. Уже светло.
Рейс заинтересованно взглянул на него:
— Есть какое-нибудь соображение?
—Уже не соображение: уверенность.
—С какого же времени?
—Со смерти горничной, Луизы Бурже.
— Ни черта не понимаю!
— Между тем все ясно, мой друг, совершенно ясно. Но какие трудности, шероховатости, осложнения! Над такими людьми, как Линит Дойл, со всех сторон схлестываются ненависть и зависть, злоба и алчность. Словно туча мух — и гудят, гудят...
— Но вы думаете, что знаете! — Собеседник смотрел на него с любопытством. — Без уверенности вы не скажете.