Доктор Бесснер, зычно огласив по-немецки кусок из бедекера, тут же переводил его прилипшей к нему Корнелии. Однако учение было недолгим. Опираясь на руку безучастной мисс Ба-уэрз, явилась мисс Ван Шуйлер, скомандовала: «Корнелия, сюда!» — и наука прекратилась. Лучащимися за толстыми стеклами глазами доктор Бесснер потерянно глядел ей вслед.
— Прелестная девушка, очень, — объявил он Пуаро. — И не такая отощавшая, как другие. Прелестные формы, да. И слушать умеет, вникает, учить ее — одно удовольствие.
«Такая, видно, у нее судьба, — мельком подумал Пуаро, — ее либо шпыняют, либо учат — ив том и в другом случае она только слушатель, а не собеседник».
Востребованная Корнелия тут же сменила мисс Бауэрз, и та, став в самом центре храма, с холодным равнодушием огляделась. Она сдержанно высказалась о чудесах древности:
В святилище несли вечную стражу четыре сидящие фигуры, дивно величавые, холодно-равнодушные.
Перед ними стояли Дойлы. Держа мужа за руку, Линит смотрела на них глазами новой цивилизации — глазами умными, пытливыми и не помнящими родства.
— Пойдем отсюда. Мне не нравятся эти ребята — особенно тот, в высокой шапке, — сказал вдруг Саймон.
— Это, должно быть, Амон. А это Рамзее. Почему они тебе не нравятся? Такие видные.
— Даже очень видные, до жути. Пошли на свет.
Линит рассмеялась и уступила.
Они вышли из храма на солнце, ступили на теплый золотистый песок. И тут Линит снова рассмеялась. Пугающе лишенные тела, торчали из песка рядком несколько нубийских мальчишеских голов — прямо у них под ногами. Вращая глазами, головы мерно качались из стороны в сторону, губы возглашали здравицу:
— Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Очень хорошо, очень красиво. Большое спасибо!
— Какая чушь. Как они это сделали? Они во весь рост зарыты?
Саймон достал из кармана мелочь.
— Очень хорошо, очень красиво, очень дорого, — передразнил он их.
Два малыша, ответственные за «цирк», благовоспитанно приняли деньги.
Линит и Саймон пошли дальше. Возвращаться на пароход не хотелось, от достопримечательностей они устали. Привалившись спинами к скале, они подставили лица палящему солнцу.
«Какое чудо — солнце, — думала Линит. — Как тепло... как покойно... Какое чудо — быть счастливой... Быть собой, быть Линит».
Она закрыла глаза. В полудреме ее мысли струились, как песок — сыпучий, летучий.
У Саймона, наоборот, глаза были открыты. В них тоже светилось довольство. Какой он был дурак, что запаниковал в первый вечер. Не из-за чего было паниковать... Все очень славно.
