В ночной тиши комнату прорезался холодный свет лампы. Медленно медсестра вводила иглу под предплечье, точно точила острым остроконечным ножом на поражение душевную связь жертвы и убийцы. Голова безжизненно свалилась на столик, оставляя за собой мерцание тени.
«Ладно, я перед ним вроде как в долгу, – подумал Римо и сел в кресло. – Сейчас мы ему подбросим пищу для размышлений.» Частота его пульса в состоянии покоя составила шестьдесят восемь ударов в минуту. Если частота будет расти, предупредил Ферранте, Римо через рукоятку получит слабый электрический разряд. Частота снижается – возникают приятные ощущения. Он надел Римо на голову шлем.
Ферранте установил метроном на шестьдесят пять ударов в минуту.
– Это – ваша цель, – сказал он, – но если достичь ее не удастся, не расстраивайтесь.
Метровом щелкал. Ферранте считал пульс, держа пальцы на запястье Римо, а Римо вспоминал трюк, которому его научил Чиун. Устанавливаешь свой собственный ритм, отключаешь все внешние раздражители, ускоряешь темп дыхания до желаемой частоты пульса. Гипервентиляция легких замедляет сокращение сердца за счет насыщения крови кислородом.
– Вы готовы? – спросил Ферранте. – По ходу дела я буду называть частоту пульса, чтобы вам легче было приспособиться.
– А разряд сильный? – поинтересовался Римо. – Я боюсь электрических стульев.
– Ничего страшного, – ответил Ферранте, – больше похоже на вибрацию, чем на настоящий разряд. Начинаем… Поехали! Метроном отщелкивал шестьдесят пять ударов в минуту, и Римо начал подстраивать свое дыхание под его ритм.
– Шестьдесят восемь, – объявил Ферранте.
Римо тихо посапывал: вдох – выдох.
– Шестьдесят шесть.
Римо закрыл глаза, чтобы не видеть метроном, постарался не обращать внимания на его ритмичный стук, замедлил внутренний ритм и подогнал к нему частоту дыхания.
– Шестьдесят четыре.
Ферранте был доволен. Римо дышал.
– Шестьдесят… Пятьдесят девять…
Когда пульс дошел до сорока двух ударов, Римо надоело. Ферранте не мог понять: радоваться ему или огорчаться? Или его обманули?
– Это невероятно, – сказал он. – Я никогда не встречал ничего подобного.
– Я же говорил вам, что боюсь электрических стульев. И у меня очень низкий болевой порог.
Оставался Рэтчетт. Римо так и не смог узнать, чем тот занимается, и как к нему подобраться, потому что Рэтчетт не впустил его в свой коттедж, который, в отличие от коллег, он использовал исключительно для работы, а жить предпочитал в своем доме-яйце.
– Убирайтесь! – кричал через дверь Рэтчетт.
– Я думал, что вы хотели меня видеть, – обратился Римо к закрытой двери.
– Я вас видеть не хотел, не хочу и никогда не захочу.
