Ночь в лесу была холодная и мрачная, но костер горел ярко, согревая братишек-охотников. Старый Алгыр с засыпанными травами в руках шептал загадочные слова над котелком, заставляя жар лечить и освежать душевно истомленных лесных путников.
И это не моя мудрость, это мудрость народов. А воздается не по желаниям, а по делам[4].
Родзаевский молчал, глядя перед собой. Сосновский осмотрелся через стекла машины, потом деловито спросил:
– Я выйду по этой улице к городскому рынку?
– Да, через три улицы. И – держитесь людных мест."
"Сосновский шел назад, размышляя, стоит ли ему возвращаться в дом, в котором его поселили. Вот уже четыре дня ему обещают встречу и деловой разговор с представителями РОВСа, как теперь оказалось, запрещенного японской оккупационной администрацией.
– Михаил Юрьевич! – Сосновский повернул голову и увидел в приоткрывшейся двери чайной Перегудова. – Не ходите туда! Вам нельзя!
– Что такое, Андрон? – Сосновский подошел к двери и внимательно посмотрел в лицо своего помощника.
– Там за вами пришли, ждут вас там, – торопливо заговорил Перегудов. – Я не должен вам помогать, иначе мне несдобровать. Вы меня только не выдавайте. Держите!
Он протянул Сосновскому 13-зарядный бельгийский браунинг.
«Кажется, надо верить», – подумал Михаил. Его мысли полностью соотносились с этими событиями. Он вошел в чайную, Перегудов захлопнул дверь.
– Там дверь в подсобное помещение и низкая дверь в соседний переулок, – зашептал Андрон.
Перегудов приоткрыл дверь, выглянул на улицу и выскользнул наружу. «Черт, – подумал Михаил, – как же нелепо идти на поводу у других, когда и не веришь им толком, и ситуацию до конца не понимаешь. Никакой инициативы и непонятно, как поступать».
Тихо ворча на себя самого, он прошел через чайную в ее кухонную часть и нос к носу столкнулся с двумя японскими полицейскими.
