Лив знала, что ей нельзя никому попадаться на глаза – это был вопрос жизни и смерти, поэтому, как только ей казалось, что поблизости кто-то есть, она тут же пряталась в самый дальний угол контейнера. Вместе с отцом они оборудовали для нее удобное местечко среди покрышек и коробок. Два больших одеяла и занавески спасали от холода, а если их не хватало, то на помощь приходил мешок с теплой одеждой. Еще у Лив в контейнере были книжки, карманные фонарики, батарейки, конфеты, печенье, хлеб, бутылки с водой, так что она ни в чем не нуждалась.
Сначала, когда все начали ее искать, она не решалась включать в контейнере свет. Она тихонько лежала под одеялом в грохочущей тьме и прислушивалась к каждому звуку. Из-за постоянной темноты Лив даже не могла отличить день от ночи – время для нее слилось в единое целое. Вскоре темнота стала давить на глаза и легкие.
Она скучала по Карлу, который не хотел приходить в гости.
Спустя долгое время он наконец пришел. Она его не видела, но знала, что он был рядом с ней посреди этой тишины. Лив не осмеливалась заговорить с ним, потому что боялась, что их могут услышать, но Карл шептал ей на ухо, что он здесь и ему страшно: он боится незнакомцев, темноты, времени, неуверенности в происходящем и нехватки воздуха. А еще – запаха, который навис над ними, словно тяжелая туча из старой жвачки, пыли, плесени, засохших сгустков краски и скипидара.
В этот момент она успокоилась. Она молча утешала Карла и почувствовала себя еще сильнее прежнего. Пока она сосредоточена на том, чтобы успокоить брата, страх не сможет ею завладеть.
Они долго так лежали – Лив и Карл, охваченные тьмой, тьму окружали вещи, а вещи – запечатанный металлический контейнер. Близнецы думали о свежем воздухе, аромате леса и пытались вдохнуть его через небольшое отверстие тяжелой шторы.
Потом они услышали, как кто-то открыл висячий замок калитки, и через щель Лив услышала говорившего с ней отца. Наконец она решилась включить фонарик, который все это время сжимала в руке.
Отец пришел с горячим чаем и консервами, разогретыми на маленькой газовой конфорке. На кухне к конфорке уже можно подобраться с трудом, и раз уж теперь готовил только Йенс, он решил оборудовать, как он говорил, «свою кухню». Сверху он натянул парусную ткань для защиты от дождя и иногда зажигал свой самодельный факел и ставил его рядом с конфоркой в подставку для зонта, так что на этой «кухне» пахло едой и смолой. У чая и горячей еды был вкус счастья.
