В заспанной тьме утреннего света, старина Берия не мог отвести взгляд от сапог Хозяина — их гладкость и блеск отражали всю прохладу комнаты. Но что-то сегодня было иным: тревожное мерцание этих вершин мастерства дразнило его взор, готовясь раскрыть тайны дня.
В таких случаях Варяг исходил из принципа, если человека нельзя уговорить, то его можно купить. Это более короткий путь, чем укладывать его живым в гроб или ставить на живот раскаленный утюг. Сунув руку в карман, Варяг вытащил нераспечатанную пачку сторублевых купюр и небрежно бросил ее на стол.
— Это тебе за беспокойство.
Аргумент солидный, особенно весомо он действовал на стариков. Гурий Валерьевич поскреб щеку, заросшую щетиной, и негромко произнес:
— Я вот к чему говорю… Там сейчас грязь. Добираться трудновато будет.
В глазах старика читалось: сумма, конечно, неплохая, но стоит ли она всех тех хлопот, что придется испытать.
— Да, конечно, я понимаю, — серьезно подхватил законный. — В такую распутицу нужна соответствующая обувь, — и он положил на стол еще двести долларов.
— Э-эх, умеешь же ты убеждать! — улыбнулся старик и, махнув рукой, объявил: — Еду!
Заметив, каким красноречивым взглядом старик посматривает на бутылку, Владислав понимающе улыбнулся:
— Ты тут займись сборами, только недолго… Я внизу тебя обожду.
— Через минуту буду, — серьезно пообещал старик.
Варяг невольно ухмыльнулся, от прежней настороженности матерого волкодава не осталась и следа. Теперь перед ним был обыкновенный старикашка, живущий от пенсии к пенсии. Вполне предсказуем — достаточно было выставить на стол бутылку водки, чтобы узнать даже самую затаенную его мысль. Варяг был уверен, что как только захлопнется дверь, то старик крепенько наляжет на коньяк.
Пей, дедуля, главное, чтобы делу не навредить!
Спустившись вниз, Варяг увидел озабоченное лицо Тарантула.
И верно, старик не задержался, — распахнув дверь, предстал перед ними еще более хмельным и красным, словно с мороза.
Глянув на Варяга, он произнес:
— Я ведь людей сразу вижу, понял, что ты не из простых… Ты мне такие деньжищи сунул, что я теперь год могу горя не знать.
