Поверхность воды покрыта слоем большелистной ряски, а из зеленоватой воды торчат побеги осота и листья дикой лилии.
Один из ковров дрогнул, и срывающийся голос произнес:
– Ты должна слушаться меня.
«Вольдемар», – я узнала голос, и комок желчи подступает к горлу.
– Хорошо. – После несколько затянувшейся паузы я добавляю: – Что мне делать?
– Достань из-под стола книги.
Наклоняясь, я прекрасно понимаю, какова цель подобных упражнений. Пускай таращится, это не самое страшное, что мне нужно сделать, чтобы выжить. Если бы еще не ломило спину.
Выпрямившись, легким движением оправляю скомкавшийся до пояса халат и покачиваю книгами.
Следующие полчаса я в самых разнообразных позах тянулась за разбросанными по глухим закоулкам предметами, перекладывая их с места на место. Лишь очень доверчивый человек мог рассмотреть в этом процессе признаки наведения порядка.
Тело недовольно реагирует на физические упражнения уколами боли и головокружением. Но меня никто не торопит, поэтому есть возможность избегать резких движений, а приступы особо сильного головокружения пережидать, делая глубокие вдохи-выдохи. Помогает.
Вольдемар не показывается, продолжая наблюдать из укрытия. Интересно, у него там глазок прорезан?
Еще час ушел на чистку ковролина, которым покрыт пол.
«И не надоест же ему», – мелькнула мысль. И словно вторя ей, звучит приказ:
Это требование не застает меня врасплох. Я почему-то была уверена, что раньше или позже оно прозвучит. Как и то, что за этим последует…
Неспешно оголяю одно плечо, затем второе…
Из-за ковра доносятся подозрительные звуки, но меня это не останавливает.
Опустив руки, делаю волнообразное движение телом. Халат соскальзывает и опускается на пол. Сделав шаг в сторону, замираю вполоборота к месту, где прячется Вольдемар.
Лишь извращенная психика местного интеллекта может найти привлекательным тело в моем сегодняшнем положении. У нормального человека подобное количество ран, рубцов и синяков вызовет скорее желание позвать доктора. Не спина юной девушки, а полотно абстракциониста. Буйство красок: лиловые, синие и черные синяки, красные и белые рубцы.
Проходит несколько минут, наконец я не выдерживаю и спрашиваю:
– Что мне делать теперь?
– Э-э-э…. ну… – утробно мычит Вольдемар. – Повесь мою картину. Пускай украсит стену.
– Эту? – указываю я на нечто в депрессивных тонах в тяжелой золоченой раме.
– Извини, Вольдемар. Написал. Эту картину написал ты?
– Да. Здесь все картины мои, – не без гордости сообщает старухин сынок.
– Ого! – уважительно восклицаю я. Наверняка, как всякая творческая личность, хозяин этой комнаты тщеславен и падок на лесть. – Такие прекрасные картины!
– У меня их еще много.