Автор
Утро наивыsonianски прекрасное: огромная постель в окнах с видом на снежные елки и новогодние гирлянды, как в сказочном фильме. Я не могу поверить своим глазам — красота такого рода описана в книгах Снегурка в постели, но сейчас это уже реальность.
Ломаный, конечно, и зайти — нефиг делать, но это если стараться. А тут, судя по виду и запаху, стараться некому. Сын хозяйки выглядит так, словно не сегодня-завтра коньки отбросит. На ногах язвы, воняют. Значит, на тяжести сидит, на аптеке.
Мне плевать.
Мне бы ночь переночевать. Или две.
Просто в себя прийти. Решить, что делать.
Не хотела я в это все возвращаться. Не хотела. Мечтала о другом.
Ага, Сашка, где ты, и где мечты?
Сажусь на стул, выдыхаю.
— Слышь, как тебя там? — гундосит наркоман, стучит в дверь, — дай взаймы, а?
— Извините, у меня нет ничего, — пищу я, стараясь придать голосу невинность и жалость.
Матерится, уходит.
Встаю, подхожу к окну.
Ну что, Сашка, такую жизнь ты хочешь, да?
Барак, давно подготовленный к сносу, и никак этого самого сноса не дожидающийся. На улице бело. И это хорошо. Грязищи не видно многолетней. Сюда не ездят скорые, из транспорта — только троллейбус.
Такси тоже не ездят. Здесь живут опустившиеся наркоманы, пьянь, полу-бомжи. Никому не нужные старики, никому не нужные дети.
И я вот теперь тут живу. Шла, шла, думала о чем-то, мечтала… Вот они, твои мечты, Сашка.
Вот оно, твое возможное будущее.
Нихрена.
Злость накатывает вполне ожидаемо.
На себя, дуру, так феерически впершуюся.
На Ваньку, тварь, так легко предавшего.
На неведомую мамашу, так легко оставившую меня в роддоме.
На…
— Слышь, у тебя штука есть? — гугнявый голос ложится на мою злость очень даже кстати.
— А как же!
Резко разворачиваюсь, подхватываю по пути тяжеленную табуретку, открываю дверь и с размаху уебываю этой табуреткой в лоб привалившемуся к косяку придурку.
Он валится на пол, верещит. Морда вся в крови. А я перехватываю оружие поудобней, подхожу ближе:
— Хотел чего-то?
— Нет! Дура! Отмороженная! Так бы и сказала, что нет! Чего сразу?.. — он отползает от меня по коридору в свою комнату, вереща и заливая пол кровищей из разбитого лба.
— А то приходи! Только стучи сначала. А то у меня, как из дурки выпустили, слух пропал.
Он еще что-то орет, уже из своей комнаты, за закрытой дверью.
А я подхожу к ней и для закрепления результата стучу табуреткой.
— И это, ты поменьше шляйся по коридору, а то у меня видения всякие бывают. Могу начать чертей гонять. Типа белой горячки, понял?
— Мамаша, сука! — воет он из-за двери, — так и знал, что без говна не обойдется! Тварь!
Я контрольно грохаю по двери табуреткой и ухожу к себе.
