В тесной комнате без окон скрывался тревожный парадокс — две души, истощенные борьбой и надеждой на выздоровление. Они искали прикосновение к свободе в гнетущей упорядоченности, хохотали безумной песней жизни над привычным концом. — Этот рассказ охватывает момент сознательного выбора, когда боль становится толчком к взрыву, и как слабое человеческое желание превращается в невероятное подлинное бессмертие....
Рядом валялась декоративная плеть, видимо, брошенная сбежавшим любовником.
— Борик?! — Полковник не узнал меня в полумраке. — Что там стряслось?! Куда все удрали?! А ну сними меня отсюда!
Ни слова не ответив, я остался стоять на прежнем месте. Душу мою раздирало чудовищное отвращение, и не только к размалеванному педику на станке. «Крышеватель» и пайщик наркоторговли, детской проституции, гнусных притонов типа «Лотоса» и множества других тягчайших преступлений, он одновременно являлся особой, неприкосновенной для отечественного правосудия.
— Борик! — нетерпеливо повторил полковник. — Почему стоишь столбом?! Живо отвязывай Хозяина! Иначе уволю!!!
Держа палец на спусковом крючке, я медленно выступил из тени.
— Ты-ты… в-в-вы к-кто?! — заикаясь, выдавил он.
— Грабитель, — мрачно ответил я. — Мне нужен твой «Мерседес».
— У-у-ух! — облегченно выдохнул извращенец. — Машина, значит. Всего-то навсего! И стоило из-за такой мелочи шум поднимать, людей пугать?!
— Ключи! Быстро! — Я с трудом удержался от искушения выстрелить.
— На вешалке форма. Там, в кармане кителя, — полковник вновь обрел привычную спесь.
"Не слушая его угроз, я подошел к вешалке, разыскал ключи, положил их себе в карман и уже собрался уходить, как вдруг перед глазами возникла отчетливая, яркая картина: жирный сутенер за столиком тасует пачку детских фотографий, собирает деньги с любителей «клубнички» и вручает им номерки, дающие право на использование «товара». А если нелюди перестараются в экстазе (как Глущиков с Кадкиным) и ребенок истечет кровью, то не беда.
До боли закусив губу, я вернулся обратно к станку.
— Ага! Испугался! — понял меня по-своему Дмитриев. — Правильно, сопляк! Трепещи!!! Но за хамство тебе придется заплатить.
